Страница 656 из 683
Он пригрозил Курякину пальцем:
— Не валяй дурочку. Разговор серьезный, должен понять и сам.
Это подействовало. Курякин сник.
— Тот день, когда Охрименко убил свою жену, помните?
— Для какой надобности его помнить?
— С Охрименко встречались?
— Встрелся! Бродил я возле магазина, как кот возле сметаны, не поднесет ли кто. Гляжу, идет комендант, и вроде бы в подпитии. Что за чуда такая? Забегаю ему наперед и иду, вроде бы как по своим делам. А он меня пальчиком поманивает. Я сразу сообразил, что к чему. Дает десятку и велит купить поллитру да еще две бутылки пива и чего-нибудь пожевать. Мне повторять нет надобности…
— Что же вы взяли в магазине? — попросил уточнить Осокин.
— Бутылку водки, две бутылки пива и хамсы.
— На всю десятку?
Курякин встревожился.
— Не подумайте чего! Я принес сдачу, он сам мне оставил на опохмелку!
— Не о сдаче речь! — успокоил его Осокин. — Погодка как была? Дождик не помешал?
— Не-е-ет! — отозвался, улыбаясь приятным воспоминаниям, Курякин. — Птички голосили, солнышко припекало…
— Птички? Что за птички? — строго спросил Егорушка.
— Грачи…
— Отдохнули, так, что ли, нынче говорят? ·— спросил Осокин.
— Отдохнули! — согласился Курякин.
— Сколько выпил Охрименко?
— Все по-честному, граждане начальники! При мне всегда стакан, а на нем зарубка! Хоть сейчас покажу!
Курякин извлек из кармана пластмассовый стаканчик. На нем действительно были процарапаны отметины: пятьдесят, сто, сто пятьдесят граммов, а сам стакан был на двести граммов.
— Всю бутылку распили?
— Всю! Я глотками не пью… Комендант, тот три раза прикладывался, я за раз двести и из горла!
— И по бутылке пива?
— Нет! Он полстакана, остальное я. И пошел на сеновал подремать…
Дозы выпитого подтвердились, да такие дозы, что и быка свалят.
8
На доклад Русанов пригласил Лотинцева и Пухова. Лотинцев, как вошел в кабинет прокурора, сразу же спросил у Осокина:
— Вещи привез?
Осокин указал на сверток. Лотинцев схватил сверток и обратился к Русанову:
— Разрешите взглянуть!
— Здесь? — удивился Русанов.
— Нет, не здесь, в лаборатории. Есть у меня идея…
— Посмотришь, что за спешка?
— Спешка, Иван Петрович! Очень даже спешка, я уже три дня жду не дождусь…
— Послушай сначала следователя!
— Я его еще не раз послушаю, а тут идея!
— Ну коли идея, иди погляди!
Осокин волновался, но версию о патологическом опьянении изложил, как ему казалось, вполне убедительно.
— А что? — воскликнул Пухов. — Весьма возможно! Патологическое опьянение иной раз дает поразительные результаты! Дай-ка, Виталий Серафимович, медицинское заключение. Интересно посмотреть, какое у него содержание алкоголя в крови?
Русанов читал анонимные письма из Сочи.
— Ого! — воскликнул Пухов. — Близко к смертельной дозе!
Русанов взял у него из рук листок с анализом крови и покачал головой.
— Пьян он, конечно, мог быть изрядно! Но воздействие дозы явление чисто индивидуальное. Одних с ног собьет, а других только пошатает. Сильное опьянение к тому же ничего общего не имеет с патологическим опьянением. Патологическое опьянение наступает только при малой дозе принятого алкоголя. Вот вам первая неувязка! Жену убил двумя точными выстрелами, очень точными выстрелами, рука не дрогнула и процент алкоголя в крови не помешал. Почему же этот же процент алкоголя помешал ему убить себя? Себе в сердце попасть легче… Так или не так?
— Есть еще одно немаловажное обстоятельство. Он в сердце себе метил. Это тоже случайность? Давно замечено, что в сердце обычно стреляются женщины. Даже в такую критическую минуту они не забывают о том, как потом будут выглядеть. Мужской пол предпочитает более верный выстрел — в висок.
— Сие замечено давно! — подтвердил Пухов.
— Что же касается вопроса о возможном патологическом опьянении Охрименко, то в его действиях, за которыми вы проследили, Виталий Серафимович, есть другие признаки, ставящие под сомнение вашу версию. Патологическое опьянение наступает, как правило, тут же после выпитого. Охрименко выпивал трижды в тот день. Он отчетливо помнит все, что с ним происходило после всех трех выпивок, поступки его вполне логичны, и он логично. их объясняет вплоть до той минуты, пока не вошел в квартиру и не увидел цветы. Кстати, о цветах! Вы обратили внимание, что он неправильно указал на местонахождение вазы с цветами… Ведь в протоколе осмотра места происшествия указано, что ваза с цветами стояла на телевизоре, а он показывает — «на столе».
— Лишний аргумент в пользу того, что у него отключилось сознание! — заметил Осокин.
— Вот, вот! С таким же успехом мы можем истолковать, что он нарочно указал неправильно местонахождение цветов, чтобы внушить вам мысль об отключении у него сознания.
— Как это доказать? — спросил Осокин.
— Не спешите! Это доказать очень трудно, только после анализа вкупе всех его действий могут явиться доказательства… Я, конечно, не исключаю, что, совершив преступление в состоянии сильного опьянения, Охрименко мог кое-что позабыть или пьяный мозг не зафиксировал некоторых деталей. Но не полное же отсутствие памяти о свершенном. Нас будет интересовать прежде всего одно: был ли он вменяем в момент совершенного преступления? Без четкого ответа на этот вопрос определить дальнейшую судьбу обвиняемого невозможно. Самоубийство всегда есть отклонение от нормы, но только состоявшееся.
— И убийство тоже отклонение от нормы! — сказал Осокин.
— В высшем философском смысле это, конечно, так. Но это область не только психического расстройства, это и воздействие воспитания, среды, эгоизма, возведенного до неимоверных пределов. И все это в пределах действия закона, закон отступает только перед психическим расстройством. Я расскажу один эпизод из моей следственной практики. Его тоже связывали с патологическим опьянением. Я тогда был в районе следователем, и довелось мне расследовать дело об убийстве. Довольно простое. Убит был человек в пьяной драке возле ресторана ударом ножа. Милиция вовремя не подоспела, присутствующие растерялись, и убийца спокойно ушел с места преступления. Пришел домой и завалился спать, в чем был. Не потрудился ни ножа выкинуть, ни одежду замыть от пятен крови. Когда мы пришли за ним через несколько часов, он беспробудно спал. Едва добудились. Он ничего не отрицал, ни от чего не отказывался, готов был даже признаться в преступлении, но признание обвиняемого без других доказательств в деле не может служить основанием для обвинения. Сколько я с ним ни бился, он ничего вразумительного о происшедшем рассказать так и не мог, он даже не мог вспомнить, за что, в какой ситуации ударил человека ножом. Вот почему у меня зародилось подозрение о его невменяемости. Возникла версия о патологическом опьянении. В рассуждение было взято, что убийца не предпринял никаких попыток скрыть следы преступления. Был на экспертизу представлен и его путь домой. Меня тогда смутило, что шел он домой, бессмысленно петляя по городу. Блуждал. Опять возвращался и по каким-то приметам находил дорогу. Я по наивности и отнес это состояние к невменяемости. А экспертиза, основываясь как раз на его блужданиях, установила, что он не был в невменяемом состоянии. Мне разъяснили, что если бы он находился в момент совершения преступления в состоянии патологического опьянения, то, вероятнее всего, он потерял бы сознание и заснул в любом месте. Могло быть и такое, что в состоянии патологического опьянения он дошел бы до дома, но только не блуждая, а словно бы по струне. Не разумом нашел бы дорогу, а болезненным подсознанием, которое сработало бы помимо его воли.
— Участковый застал Охрименко без сознания… — напомнил Осокин.
— Кто проверял эту степень бессознательности? — спросил Русанов.
— Никто не проверял! — ответил Пухов. — Тогда ведь все считали, что ранение у коменданта смертельное… Удивлялись, что еще жив был, когда выломали дверь.