Страница 78 из 89
Это воистину был его первый отпуск после трех лет напряженной деятельности. В течение большей части этого времени он находился в состоянии сильнейшего нервного напряжения, а делами был занят беспрерывно. Он погрузился в бездеятельность, подобно тому, как человек погружается в теплую ванну, с той лишь разницей, что не ожидал найти успокоения и облегчения в освобождении от работы, и, что, возможно, более важно, от ответственности. Ничего существенного не происходило в течение этих золотых дней. Пока «Милашка Джейн» держала путь на север, он был человеком, менее других на корабле вовлеченным в жаркую дискуссию по поводу того, сохранится ли попутный ветер, который позволит им обогнуть мыс Мэйзи не прибегая к лавированию, и его совершенно не взволновало то, что этого не случилось. С философским терпением он отнесся к их долгому дрейфу под ветер, обратно к Гаити, и покровительственно улыбался, глядя на маленькое празднество, устроенное на борту в ознаменование того, что им удалось лечь на другой галс и пройти через Наветренный пролив, так что они могли считать, что почти вышли из Карибского моря. Постоянный уклон пассата к северу не позволил им попытаться пройти через Проход Кайкос, и им пришлось направиться на восток, к проливу Силвер-банк. Кайкос или Силвер-банк, или пусть хоть острова Теркс или Мушуар – ему было все равно. Его не волновало даже прибудет ли он домой в августе или в сентябре.
И все-таки, его инстинкты лишь дремали. Тем вечером, когда они наверняка уже находились в водах Атлантики, он, впервые с тех пор как покинул Ямайку, ощутил волнение и беспокойство. В воздухе чувствовалось что-то тяжелое, и нечто необычное было в том, как грузно раскачивалась на волнах «Милашка Джейн». «К утру будет буря», – решил он. Несколько необычно для этих широт в это время года, тем не менее, на деле беспокоиться не о чем. Он не стал тревожить Барбару, делясь с ней своими наблюдениями, но в течение ночи несколько раз просыпался, отмечая, что корабль по-прежнему тяжело раскачивается. Когда наступила смена вахты, он отметил, что вся команда была оставлена на палубе, чтобы зарифить паруса, и его стало обуревать искушение пойти и посмотреть на то, что происходит. Шум с наружи разбудил Барбару.
– Что такое? – сонно спросила она.
– Всего лишь задраивают иллюминаторы, дорогая, – ответил он.
Кто-то с силой захлопнул плотные ставни на окнах рубки и запер их – Найвит, должно быть, предвидел, что кораблю предстоят тяжелые испытания. Барбара снова заснула, и Хорнблоуэр также последовал ее примеру, но через полчаса очнулся вновь. Шторм не прекращался, и корабль тяжело переваливался на волнах, так что все вокруг стонало и скрипело. Он лежал в темноте и чувствовал, как корабль то поднимается, то опускается, и мог как слышать, так и ощущать вибрацию, передававшуюся через палубу от туго натянутых снастей его койке. Ему хотелось выйти на палубу и посмотреть на погоду, но он не хотел тревожить Барбару.
– Ты проснулся, дорогой? – спросил мягкий голос на другой стороне рубки.
– Да, – ответил он.
– Кажется, дело становится серьезным.
– Немного, – сказал он. – Но беспокоится не о чем. Засыпай, дорогая.
Теперь он не мог выйти, так как Барбара проснулась и заметит его уход. Он заставил себя лежать тихо. Так как ставни были закрыты, в рубке стояла непроглядная темень, и, видимо из-за отсутствия вентиляции, несмотря на шторм, стало невыносимо жарко. «Милашка Джейн» раскачивалась самым нелепым образом, и кренилась так, что он стал опасаться, что Барбара выкатится из койки. Затем, по изменению в характере скрипа, звучавшего в темноте, он отметил перемену в поведении судна. Найвит развернул «Милашку Джейн»: теперь она не ложилась с борта на борт, зато стала невероятно перекатываться с носа на корму, что свидетельствовало о силе шторма. Ему еще сильнее захотелось выйти и посмотреть на все самому. Он даже представления не имел, который теперь час – было слишком темно, чтобы смотреть на часы. При мысли, что рассвет, возможно, уже наступил, он отбросил последние сомнения.
– Ты не спишь, дорогая? – спросил он.
– Нет, – откликнулась Барбара.
Она не добавила «как можно спать в таком шуме», так как жила по принципу, что ни одна воспитанная особа не должна жаловаться на обстоятельства, которые она не может или не хочет изменить.
– Я собираюсь выйти на палубу, если ты не будешь возражать, дорогая, – сказал он.
– Пожалуйста, если ты так хочешь, то конечно, дорогой, – ответила Барбара, опять удержавшись от того, чтобы добавить, что и она тоже не против выйти.
Хорнблоуэр на ощупь нашел одежду и обувь и пробрался к двери. Богатый опыт подсказывал ему, что, прежде чем открыть дверь, нужно приготовиться, однако даже он был слегка изумлен яростью ветра, ожидавшего его снаружи. Он был очень сильным, несмотря на то, что после того, как «Милашка Джейн» сменила курс, дверь находилась с подветренной стороны рубки. Он перешагнул через комингс и захлопнул дверь. Ветер был ужасным, но, что поражало еще сильнее, была его температура: казалось, что он попал в печь для обжига кирпича. Он старался удержать равновесие на раскачивающейся палубе среди жаркой, гремящей тьмы, и стал пробираться к штурвалу. И оказался лишь отчасти готов к тому напору ветра, который ожидал его, когда он вышел из под прикрытия рубки. Кроме прочего, здесь воздух оказался полон мельчайших брызг. Он вмиг намок, что умерило его представления о жаре, и почти уверился в этом, когда добрался до штурвала. Здесь можно было различить темные фигуры. Чья-то рука, облаченная в белый рукав рубашки, махнула ему, подтверждая, что его присутствие не осталось незамеченным, и подавая знак, что Найвит находится здесь. Хорнблоуэр заглянул в нактоуз: от него потребовалось напрячь все свои способности, чтобы сделать верные умозаключения, исходя из показаний крутящейся стрелки. Ветер заходил от запада к северу. Вглядываясь в темноту, он мог лишь различить, что бриг идет под грот-стакселем, от которого был виден только край. Найвит прокричал ему на ухо:
– Ураган!
– Похоже на то, – закричал Хорнблоуэр в ответ. – И это цветочки, ягодки будут впереди.