Страница 97 из 108
… Никто не мог знать, что я – человек!
Одним движением могучей лапы я вышиб злосчастную дверь и ввалился в дом.
Одетый в бронь человечишка ошалело глянул на меня, коготь меча безжалостно раздвоил ему череп, выплеснув в стороны мозги.
Тут же наскочил второй, но он не сразу разобрал, с кем имеет дело. В двух шагах датчанин замер, я молниеносно выдвинулся ему навстречу, и, упав на колено, резко послал сталь вперёд, крутанулся, уходя от удара третьего противника. Датчанин рухнул на колени, разглядывая кишки, что гадюками ползли из рассечённого наискось живота. А этот третий, его подельщик, не рассчитав замах и высоту потолков, перелетел через меня, брякнувшись на прогнивший настил.
Не мешкая, я ринулся на злодея и одним движением перерезал ему горло по самый кадык. Ощутив на губах солоноватый вкус брызнувшей крови, я даже заворчал от удовольствия, переходящего в ярость, вожделение лютого зверя…
Грудь распирали хрипы. На моё логово набрёл чужак, пришёл не один, чужак привёл с собой стаю. И не будет чужаку пощады, и не может быть человеку от зверя снисхождения.
За окном слегка потемнело.
– Эй, парни! Вы там уснули! Мы девку никак не найдём, даром, что слепая! – послышался глумливый голос.
Подобрав вражий меч, я с силой послал его клинок сквозь бычачий пузырь. Тот лопнул, в проёме оконца мелькнула голова. Проглотить локоть железа не всякому дано.
Убивать! Резать! Калечить! Рвать!
Каждого из стаи, каждого и любой ценой.
Я принюхался, у выхода меня поджидали, ну, да не стоило им усердствовать в кладовой – Берта готовила душистый эль.
Двое, слышал я, один – помоложе, второй – опытный. Сердце первого стучит, как у зайца, у другого оно размеренно.
Пока не подоспела подмога, пока даны не хватились убитых, я должен управиться с этими. Главное, выбраться во двор, и чтобы никаких луков!
Содрав с тела рубаху, стараясь не выдать себя и шорохом, я прокрался к выбитой недавно двери и глянул наружу – тот, кто смотрит из темноты, всегда незаметен тем, кто стережёт его на свету.
Молодой был мне виден превосходно, он стоял точно напротив проёма, прикрывшись круглым щитом, другого, более опытного я не видел.
– Аррха!
Я оказался с ним рядом прежде, чем парень успел выставить щит. Послушное крепкой ладони железо перерубило противнику ключицу. Дан выронил щит, чтобы принять меч в левую руку, но смазанное движение моего клинка неумолимо продолжалось, обретя иное направление. Меч пошёл снизу и раскроил датчанину пах:
– Господи Иисусе! – сорвалось с его губ вместе с кровавой пеной.
Краем глаза я углядел и последнего противника, который, будь у него молодость, сумел бы поразить меня, но сейчас его боевая секира казалась медлительней чайки, заглотнувшей рыбину.
Железко пропахало точно то место, где я стоял мгновение назад.
Отскочив, я споткнулся о труп Берты, изуродованный молодчиками до неузнаваемости, и если бы не одежда, мне не признать её.
Противник не медлил, один удар секиры стоил бы мне жизни, но враг ошибся, думая, что я буду ждать его.
Имя мне Инегельд, и не сам ли старый Харбард обучил меня премудростям сечи.
Дух Зверя! Выпусти его, взлелеянный ненавистью, он сожрёт врага – сперва разум, потом и плоть. Я угодил датчанину в печень и даже слегка повернул металл, насладившись маской боли и ужаса на его лице. Безразличие бессмертных к жизни осознаётся лишь там, где властвует сама навь. Хорошо, что Солиг не увидит моего торжества. Никто из них не мог знать, что я – человек, никто, кроме неё.
– Никто, кроме меня! – сказала Солиг, положив мне на плечо ладонь, пальцы которой украшали изумительные перстни.
– Родная! Неужели? – я обернулся, мечтая заключить любимую в объятья, чтобы не отпустить уже никогда и никуда.
– Ты ещё совсем мальчишка, Инегельд, – пробасила Солиг, меняясь на глазах. – Воистину, любовь делает человека слепым! – добавила она с детства знакомым голосом. – Но ты и счастлив этим, потому что любовь предпочитает смертных и слепых, чем вечных и всевидящих.
Рыжие cолнечные волосы, прежде ниспадавшие на плечики, разом поседели, обратились в густую копну, их сковал серебряный венец. Венец, охватывающий могучий лоб мыслителя.
Тот, что был ещё недавно Солиг, вытянулся, опередив меня на голову, и раздался вширь, а бородища, заплетённая косой, украсила грудь.
Он хохотал, коварный Харбард, сбрасывая обличие за обличием, снимая маску за маской. Он веселился, и имел на то право – смутьян и губитель, морок и рознь.
– Неужто не так? – подмигнул Он мне своим единственным оком.
Хоть в этот раз, быть может, Харбард остался вполне доволен.
– Так, – горько усмехнулся я и зашагал на свет, прочь из девятой пещеры, откуда так и не сумел выбраться. – Нет в мире солнечных женщин. Но их все равно надо искать… И я найду.
* * *
– Инегельд! Инегельд? Какое звучное имя, что-то из русской истории, по-моему даже договор с ромеями, – припоминал Всеслав, поворачивая пальцами заляпанный пустой стакан. – Игорю с бабами никогда не везло, вот и выплеснулось, должно быть… Бедный парень, ходит, как неприкаянный, всякой магией занимается… Надо будет его познакомить с кем-то, а то сам уж больно смурной.
Второй текст Игоря оказался повеселее. Всеслав решил глянуть и его, он плеснул в стакан еще портвейну, пригубил – не пошло. Его полупьяное сознание в какой-то момент боролось с желанием все-таки осушить бутыль до конца, и сознание победило. Он отставил бутылку подальше, плотно забив в нее пробку. Затем он, шлепая тапочками, сходил на кухню и, набрав полную кружку, сунул в воду кипятильник.
Пропев: «Чай и только чай!» – Всеслав нажал клавишу PgDn:
…Иные говорят, что лучшее лекарство от бессонницы – это сон-трава. Прочие советуют считать на ночь, третьи – рисовать в голове причудливый узор. Но правы лишь те, кто предлагает первейшим средством мысли о дремлющей кошке, ибо нет другого такого зверя, который спит столь сладко и так чутко, и никто не сравнится с ним в грациозности ни днём, ни ночью. Даже спящая, кошка по-прежнему красива и неповторима.
Если вы решили попробовать этот рецепт – не спешите. Прикройте веки и представьте себе мурлыку.