Страница 95 из 108
Лязгнул засов, скрипнули забывшие масло петли, дверь стала медленно приоткрываться… Я ещё сильнее сжал посох, а правой рукой проверил, насколько ладно сидит в ножнах клинок.
Во тьме я вижу неплохо, но лунный бог точно хотел помочь мне.
– О, Всеотец!
Едва бросив взгляд на младую хозяйку, я уже мог поклясться, что в целом свете нет девушки прекраснее этой. Кто бы мог подумать, что она – человек. Кожа девы белее лапландских снегов, тонкие губы, гордая, без единой складочки шея, к которой я бы с готовностью припал, точно вервольф, если бы…
Рыжие, как языки игривого пламени, волосы стекали волной на плечи. Предо мной стояла та, одна из немногих, или даже единственная, ради которой герои баллад истязают собственный рассудок, если бы…
Это была женщина, по которой стучит, словно бешеное пламя в горниле, сердце в грудной клетке. Оно так колотит о ребра, что вот-вот проломит их и выскочит оттуда просто под ноги, а сердце героя непременно растопчут, если, вняв мольбам, красавица не подберёт его. Если бы…
Луна заглянула ей в самые очи. Зелёные девичьи глаза были неподвижны, пусты и безжизненны.
Девушка знала, что по ту сторону порога стоит путник, которому по простоте душевной только что доверилась.
А я не мог ей сказать и слова.
– Родная! Как же это? – воскликнул мой разум, воскликнул и затих.
– Я привыкла, добрый гость! Не пытай себя… Но что же ты стоишь? – молвила она, протянув мне тонкую руку.
И, удержав её маленькую хрупкую ладонь, как громом поражённый, я шагнул навстречу судьбе.
Тело порой запоминает лучше, чем голова. Сколько раз я входил в эту дверь? Как давно это было, тогда мне ещё не приходилось нагибаться, с риском расшибить лоб…
– Матушка хворает, она давно спит, – слегка растерянно проговорила девушка, едва я довёл её до скамьи.
– Почему ты дрожишь?
– Я не слышала стука огнива, – опередила она меня.
– Не бойся, я не причиню тебе вреда! – внушал я, гладя девичью ладонь.
– Я чувствую, – сказала девушка, – ты не из злых людей.
– Как зовут тебя, милая? – подумал я, легонько касаясь губами нежной кожи.
– Солиг, – ответила девушка, высвобождая пальцы.
– Солнечная! Светлана! – ослепительно вспыхнуло сознание.
Ах, я растяпа! Она замерзла, бедняжка. Рука была так холодна, а может, это моя щека так горяча! Гладкая, ещё нетронутая ни временем, ни поцелуями кожа.
Мне бы согреть совсем озябшую девушку, прильнув к её губам – но не по обычаю. Мне бы воспламенить её душу жгучими красноречивыми речами – но немой не вымолвит слов.
– И в самом деле, – спохватился я, – великая Фрейя! Мне нельзя желать её! Я не в праве использовать её немощь! Сделай же что-нибудь, мудрая Фригг! Будь справедлива, не дай же пропасть этому совершенству, но огради его от недоброго!
– Что это? Моё колесо!? – вдруг воскликнула девушка.
Так и есть, я тоже услышал перестук прядильного колёсика – не иначе, Боги следили за нами свысока.
На столе я нашёл масляную лампу и, засветив её, убедился лишний раз, что хозяйка не бралась за пряжу – она сидела здесь, рядом со мной, колесо покачивалось у окна, будто кто-то только-только отошёл, незримый и бесплотный.
– Мы живем – не ахти как. Потому, не сердись, путник, у меня нет вина, чтобы предложить тебе, но есть немного сыра, а там ты найдёшь ячменные лепешки и молоко.
Теперь я смог получше разглядеть Солиг. Да, ни одна из смертных не сравнилась бы с ней статью, и счастлив был бы тот мужчина, кому подарила бы она свою любовь.
– Не думай так,… – предупредила она, но я заметил, как участилось её дыхание и как поднимается грудь.
– Не буду, – ответил бы я, если сумел, – но тем соврал бы и ей, и себе.
– А как зовёшься ты, мой ночной гость? – спросила слепая.
– Зови меня Инегельдом, милая. Я не голоден… – путая мысли, иначе и не мог, пояснил я ей. – Это была твоя песнь?
– Да. Моя, – отрезала она.
Встала, словно давая понять, что ночной разговор окончен.
– Я постелю тебе… Ты устал, тебе предстоит неблизкий путь.
– Кажется, я уже пришёл? – подумал я.
– Ты опять, – тихо вымолвила она. – Не надо, не сейчас. Спи.
… В кузне царило страшное запустение. Иначе и быть не могло, ибо люди перестали чтить хозяина альвов огня, и он отвернулся от них.
Начертав при входе руну Велунда, я вернулся к горну, тронул скрипучие меха. Они нехотя подались.
Пламя уж весело потрескивало на углях, когда я спиной ощутил чьё-то приближение.
В дверях показалась старая Берта – о Боги, не знающие жалости, время не пощадило её. Прихрамывая и помогая себе клюкой, старуха приблизилась, испытующе поглядела на меня:
– Этот хутор, должно быть, проклят! – наконец, сказала она, не стала дожидаться ответа и продолжила. – Хотя всемилостивый господь наш велел терпеть, иногда я думаю, что мы зря прогневили прежних Богов.
– Молчишь, – прокряхтела она. – Я знаю, это твой крест. И у дочери моей тоже свой крест. Так решил Он! – Берта подняла кверху кривоватый палец, рука её обессилено и обречённо упала вниз.
Я кивнул старухе. К чему спорить попусту, надо дело править.
– Моя дочь сказала, ты искал моего брата. Ума не приложу, с чего бы это она так решила, да и зачем он тебе сдался. Торвальд умер, упокой Господь его душу, он был добрый христианин, и искупил все свои прегрешения.
Я снова кивнул старухе и свободной рукой показал, чтобы она продолжала рассказ.
– Ты, должно быть, желаешь узнать, почему на весь хутор только мы с Солиг, да ещё пара семей… Он тоже скоро переберутся подальше от моря, останемся мы – нам некуда бежать.
Не знаю, правда это, или нет, когда я была еще молода, и даже священник поглядывал мне вслед, случилось моему брату приютить у себя мальчика. Он, к слову, был отмечен той же печалью, что и ты, странник, людей дичился, а Торвальду помогал из благодарности. Привязался, точно собачонка, брат спас мальца – пусть зачтётся ему это на Страшном суде…
Пламя алело, послушные моему знаку альвы трудились на славу, подхватив раскаленный клинок клещами, я погрузил его в раствор, и запахи трав клубами заволокли кузню.
– Ты ладно работаешь, парень! – похвалила старая Берта. – Брат тоже знал свое дело. Вот, однажды, и довелось ему подковать – прости меня, Господи – осьминогого скакуна. А владелец-то коня возьми, да подари брату кольцо, больно понравилось ярлу искусство, а вернее – тот мальчонка, что немой при кузне обретался. Сменялись.