Страница 42 из 108
– Сгинь, нечистый! Воистину, ночь – дьявольское время!
* * *
… Быстро поднявшись с колен, едва епископ отвернулся, колдун оставил его палатку.
Этот чернокнижник давно уже приучил себя легко переносить необходимое унижение, но удовольствия от этого получать все равно не научился. Да и не хотел учиться. Тот, кто гнушается полизать вовремя чужую задницу, закрывает для себя множество путей наверх, но кто любит это занятие – закрывает все. Ну, да ничего, дайте срок, и он припомнит этим чванливым зазнайкам, начиная с самовлюбленного Абсалона, все их издевательства!
Но тут чернокнижник погрешил против истины. Абсалон, епископ из Роскилле, получил блестящее богословское образование и знал, что честолюбие – один из смертных грехов. Наверное, его религиозный романтизм был лишь маской, ибо всю жизнь этот епископ провел в кровопролитных войнах, предпочитая, чтобы ветер раздувал парус над головой, а не сутану. Приблизив к себе клирика Саксона [47] , Абсалон, конечно, побеспокоился о посмертной славе, но гораздо более весомым делом сего мужа можно считать основание Копенгагена.
Колдун же никаким флорентийцем не был, – одно прозвище, приставшее к нему случайно, – а был он просто неудачником, и знал это. Ему не везло никогда и ни в чем. Там, где другие получали желаемое сразу и даром, он вынужден был выкладываться весь, чтобы добиться хотя бы малого. Церковная карьера не удалась из-за собственного нетерпения, а ведь был бы сейчас уже кардиналом. О военной службе хилый незаконнорожденный сын бедного священника не мог и мечтать. Отец, наверное, и согрешил-то в своей жизни только раз с той милой, хорошенькой прихожанкой, которая через восемь месяцев разрешилась от мучительного бремени. Сознавая вину, священник устроил молодую мать прачкой при аббатстве, где она благополучно скончалась спустя семь лет.
Мир был жесток, мальчик рос и отвечал ему тем же. Стоит ли горбатится на аббата или барона, чтобы через несколько скоротечных лет сдохнуть от кровохарканья под каким-нибудь забором. Но это не для него – мешала гордость.
Гордость! Он был уверен в собственной избранности, избранности Богом ли, Дьяволом, без разницы. И эту уверенность не могло поколебать ни его изначальное положение в самом низу общества, ни постоянные провалы всех его начинаний. И он никогда ничего не забывал. Не забывал частых обид – чтобы когда-нибудь отомстить за них. Не забывал редких подачек – чтобы отомстить за них вдвойне. Он рвался наверх. Он жаждал получить все, и причем сразу. И готов был заплатить за это многим – но чужим.
Впрочем, можно было пожертвовать и кое-чем своим. Он с удовольствием продал бы душу Дьяволу, но с тем никак не удавалось связаться.
Однажды озабоченный тайным указанием епископа настоятель застал юношу на месте преступления. Парень окунал большую серую крысу в бочку, не давая ей выбраться из воды. Животное рулило хвостом, изо всех сил перебирало лапками, но усталость тянула на самое дно.
– Что ты делаешь, сын мой! – вопрошал настоятель.
– Вершу суд над нечистой тварью, отец! – смиренно отвечал тот, потупив взор.
Лучшей рекомендации и не требовалось… Вскоре Флорентиец стал подмастерьем у епископского палача. Являлось ли это маленькой местью со стороны неудовлетворенного святого настоятеля? Вряд ли. На какое-то время Флорентийцу почудилось, что судьба, наконец, повернулась к нему лицом.
Он жадно впитывал в себя все бредовые признания испытуемых, проявляя нечеловеческое рвение в таких занятиях, дабы вызнать все в подробностях. Потом, редкими свободными ночами он пробовал тайно повторять мерзкие языческие ритуалы.
Увы, все они, за исключением рецепта сведения бородавок, оказались шарлатанством.
Когда же очередь дошла до настоящего чародея, то палач лично занялся им под присмотром самого епископа, который запретил юноше присутствовать на допросе. Подмастерье был в отчаянии и, как оказалось, зря – палача после дознания удавили стражники на его же дыбе. Однако тогда он этого не знал, а знал лишь то, что фортуна в очередной раз пытается отобрать у него шанс, который сама же и преподнесла с такой неохотой.
И Флорентиец решился.
Опоив сторожа вином, он проник в темницу чародея в ночь перед допросом и пообещал устроить побег в обмен на ученичество. Колдун согласился. Но заплечных дел ученик потребовал от старого чернокнижника в залог рассказать, где тот прячет колдовские книги. У чародея не было выхода, и он признался. Подмастерье тотчас бросился проверять. Все оказалось верно.
Конечно, никакого побега колдуну он устраивать не собирался. Церковники сразу бы поняли, чьих это рук дело, да и старый чернокнижник, понятно, тут же забыл бы о своем обещании. А так парню досталось самое главное. Читать по латыни и по-гречески он выучился еще в аббатстве, а изощренный ум поможет ему расшифровать любую тайнопись, в этом он не сомневался. Оставалось только убедить чародея в том, что надо выдержать первый допрос, а дальше-долгожданная свобода.
Поверил старый чернокнижник подмастерью, или рассказал кому про освободителя, осталось тайной. Так или иначе, но епископ назначил подмастерье палачом взамен удавленного. Для несчастного доверчивого колдуна первый допрос оказался и последним, а сказочный путь к могуществу для новоиспеченного палача был открыт. И он начал рьяно осваивать секретное знание.
К его разочарованию, большинство пергаментных свитков и буковых «дощек» посвящалось медицине. Это было не так уж плохо, но все-таки не то, что нужно. Многие рецепты советовали лечить болезнь ядом, признаки отравления которым напоминают симптомы болезни. Таким ядом надлежало пользовать больного в крошечных, совершенно неощутимых количествах. Рецепты прилагались. Естественно, их можно было применить не только в медицинских целях. Так же, как и магические ритуалы, дающие доступ прямо к душе больного, минуя земную личность. Этим низшим чародейством предлагалось лечить паралич, потерю памяти, и еще некоторые недуги. Но начинающий колдун сразу понял, что так можно полностью подчинить себе и здорового, сделав из него идеального слугу. Надо лишь сначала подавить волю человека пыткой или снадобьем.