Страница 85 из 114
Так Париж втекал в вены чистой энергией стройных архитектурных линий, всегда праздничной палитрой витрин, кафе, цветов, налетающей с ветром старой песенкой Ива Монтана, которую играет на аккордеоне мальчик, обходя кафе…
Максим не много путешествовал: видел Германию и Штаты; но уже знал, уже чувствовал, что Париж – это пространство, на редкость успешно гармонизированное человеком и не имеющее себе равных на земле.
До свидания, Париж. Надеюсь, мы с тобой еще встретимся. В других, лучших обстоятельствах…
На автоответчике Максим нашел послание. Он нажал кнопку. Ровный Сонин голос говорил: «Похороны должны состояться в понедельник, время и место уточню позже…»
У Максима было такое чувство, что он получил оплеуху. Он покраснел – хорошо, никто не видит! – и сел на стул.
Как же он не подумал? Как он мог забыть, не сообразить, не учесть, не понять – что должны еще быть похороны и что он не может на них не присутствовать?! Как он мог, эгоист несчастный, приготовиться сбежать, словно прыщавый мальчишка с комплексами неполноценности? Не любят его здесь, видите ли! Стыд какой.
Еще остался последний долг перед дядей.
Как жаль, что последний.
Он снова шел по Елисейским полям – на этот раз, чтобы переоформить билет. Париж потерял свое обаяние, померк, закрылся. Это был просто шумный и праздный столичный город, полный туристов и бездельников; город, в котором жил его дядя; город, в котором убили его дядю.
Следовало ответить на Сонин звонок. Максим долго делал круги вокруг телефона, проговаривая вслух фразы, которые он собирался ей сказать. Почему-то это было чудовищно сложно – сказать простые слова сочувствия, предложить помощь… Она была с ним намеренно холодна, подчеркнуто холодна, и он не знал, как ему теперь себя вести.
Бесплодно промучившись минут двадцать, он положился на судьбу и набрал ее номер. Телефон трясся в его руке так сильно, что ему даже стало смешно.
Все мучения, однако, были напрасны: то ли Сони не было дома, то ли она не желала подходить к телефону, но у нее включился автоответчик.
«Спасибо за звонок, – говорил Максим магнитофону таким же ровным голосом, как Соня ему, – я непременно буду. Если тебе нужна моя помощь, позвони мне, я буду рад быть полезным».
Он все еще сидел у телефона, задумавшись, когда раздался звонок. Максим вздрогнул, и сердце его ухнуло: Соня!
Но это был Реми.
– Я лучше придумал, – сказал детектив. – Я вас приглашаю поужинать со мной.
– Да что вы… – начал было Максим, но детектив перебил его:
– Во-первых, вы уезжаете, во-вторых, я у вас в долгу. А я не люблю быть…
На этот раз его перебил Максим.
– Я перенес отъезд на вторник. В понедельник будут похороны.
– Это ничего не меняет, – сказал Реми. – В семь часов – вас устроит? – я за вами заеду.
– Идет, – ответил Максим. – Спасибо.
Третий раз за этот день он оказался на Елисейских полях. В немецком ресторанчике, хитро расположившемся в одной из многочисленных торговых галерей, выходящих на Елисейские поля, они ели шукрут – тушеную капусту с различными сосисками и копченостями, – запивая темным густым сладковатым пивом. Глянув на Максима, Реми спросил, прожевав:
– Вы не заболели?
– Нет… Скорее так, настроение…
– Понимаю.
Реми сочувствовал. Это бывало с ним не всегда. Сталкиваясь со смертями и с близкими родственниками умерших, он зачастую ограничивался сочувствием к умершим, но далеко не всегда к их близким. Он умел отличать взгляды, застывшие от горя, от взглядов с застывшей пустотой. Он чувствовал, когда слезы уже выплаканы и когда слезу не выдавишь. Он чувствовал меру, в которой горе не фальшиво, и фальшь, которая перехлестывает через меру. Максим был ему симпатичен ненаигранностью своего переживания, которое, может быть, не было слишком глубоким (да и не могло быть, он ведь практически не знал своего дядю!) – но и не показным. И Реми приступил к отвлекающему маневру – а именно: к отчету о своих расследованиях.
– Вы даже не можете представить, какую информацию я раскопал о Мадлен!
– интриговал он.
– Да что вы? – вяло спросил Максим.
– Представьте себе, у Мадлен имеется в распоряжении заявление, заверенное нотариально, в котором Арно признает свое отцовство!
– И что это дает?
Реми видел, что Максиму все это стало достаточно безразлично, и понимал состояние подавленности, в котором находился этот симпатичный русский. Приехать в чужую страну и сразу же вляпаться в такую историю! Совсем как он сам, Реми, недавно в Москве (См.: роман «Шантаж от Версаче».)…
– А дает нам это вот что: Мадлен, судя по всему, собирается поучаствовать в дележе наследства.
– Столика?
Максим только сейчас понял, что он совершенно забыл о столике. Напомнив ему об этом, Реми, сам того не желая, сгустил и без того мрачные краски. В самом деле, ничего у Максима не получилось в Париже. Ни сценарий, ни любовь, ни наследство…
– Да. Я, право, вам сочувствую, что так получилось с вашей семейной реликвией…
– Не стоит терять на это время.
– Зато наследникам есть, что делить. Правда, пока мне до конца не ясно, как именно Мадлен собирается воспользоваться этой бумагой: она не очень-то действительна. Теоретически, чтобы признание отцовства Арно вступило в силу, нужно еще, чтобы Ксавье официально признал чужое отцовство и отказался от своего.
– Может, именно поэтому Мадлен ему все и выложила?
Ага, заинтересовался наконец!
– Хорошая мысль, Максим, очень хорошая! Только как Мадлен могла знать, что Арно будет убит? Она ведь сказала это Ксавье до убийства. Не слишком ли преждевременные хлопоты о наследстве?
– Кто ее знает… Может, просто подсуетилась, на всякий случай – узаконить заявление Арно, а там пусть лежит, ждет своего часа… А может быть, просчитала все заранее?
– Включая реакцию Ксавье? Предполагая, что он может убить Арно?
– Вы такой мысли не допускаете?
– Кто знает, кто знает… Она, между прочим, достаточно богата, Мадлен.
Я еще кое-что припас для вас: рекламное бюро, которым она руководит, принадлежит ей! Правда, мне не удалось узнать, на какие средства она его купила.