Страница 26 из 114
– Если они тоже не знают, кому принадлежит столик, то почему промолчали?
– Откуда, по-вашему, я могу знать?
– Да это я так, сам с собой скорее… Вы промолчали, например, чтобы не заговаривать о наследстве. Где наследство – там интерес, мотив преступления, детективы все читают, все разбираются… Так ведь?
– Так, – усмехнулся Максим.
– Вот. А они – почему?
– Почему?
– Если Арно еще не оформил бумаги на столик – то это не ваше, а Сонино наследство. Поэтому она и ее муж промолчали. Собственно, по тем же причинам, что и вы. Дорогой он, интересно?
– Должно быть. Восемнадцатый век все-таки. Венецианская школа.
– Разбираетесь?
– Нет, дядя как-то говорил… Он у экспертов справлялся. Эти вот инкрустации розовым деревом, лакировка, медная ковка, что-то еще, не помню…
Кроме того, он вроде как принадлежал русской императрице, Екатерине Великой.
– Как же Соня упустила такую вещь? Они ведь с мужем коллекционируют антиквариат!
– Не она с мужем, а ее муж. Только я слышал, что Арно отказался ему продать, хотя Пьер просил. Арно говорил, что этот столик ему не принадлежит, что он только хранитель чужого имущества.
– То есть вашего имущества.
– Нашего. Русской ветви нашего рода.
– Неплохой повод для убийства, а? Пока месье Дор не написал свое завещание, убить его… И столик становится наследством Сони. А?
– Вы серьезно?
– Пока нет. Вы бы Соне поверили?
– В чем?
– Так, вообще… Что она говорит правду. Максим удивился вопросу.
– Почему вы меня спрашиваете?
– Не знаю, так просто. Она такая… – Реми искал слова. – Необычная. Я с такими не встречался, не знаю, что и думать. Вы режиссер, должны разбираться в лицах… Разве нет?
– Совсем не обязательно.
– Я разочарован. Так поверили бы? Максим взглянул на Реми, но так и не сумел понять, была ли в его вопросе ирония.
– Не поверил бы, – сказал Максим.
– Почему?
– Не знаю, поймете ли вы мой ответ.
– Попробуем.
– Соня – актриса.
– То есть?
Максим задумался. Изящная надломленность, неуловимая манерность…
Что-то от эпохи немого кино. Хрупкая капризность, утонченность, декадентство, наивная и порочная улыбка… Нет, не порочная, не то слово, – бывалая, – нет, опять не то… Знающая, посвященная в тайны – вот, это ближе; жрица, священная змейка, магия. Древний Египет. Глаза темные, глубокие, непроницаемые; не выдают, не отвечают, втягивают и колдуют…
Реми смотрел на Максима внимательно. Максим запнулся:
– Э-э-э… Не профессиональная, конечно, а просто относится к типу играющих женщин… Короче, я бы на свой вопрос не стал от нее ждать ответа, на который можно положиться.
– Вот вы как… Разобрались. Интересно увидеть режиссерское мышление…
Значит, актрисам вы не верите?
– Нет.
– Понятно. Но Соня знает, что отец собирался вам столик передать?
– Знает. Об этом пол-Парижа знает, насколько я могу судить. Вы в чем-то Соню подозреваете?
– Нет, – покачал головой Реми. – Пока нет. Надеюсь, и не буду.
– Что вы хотите сказать этим «надеюсь»?
– Было бы обидно, чтобы такая женщина оказалась преступницей.
Арестовывать ее, в тюрьму, бр-р-р…
– Похоже, вы считаете, что Арно нет в живых.
– Я ничего не считаю. Все возможно, но чтобы считать, надо знать, а я пока ничего не знаю. Пока я вижу этот столик и пытаюсь примерить на него роль – выражаясь вашим языком – мотива для преступления.
Зазвонил телефон. Вадим.
– Арно переоделся в гримерной, и его вещи до сих пор находятся там. Он уехал в костюме, в котором снимался.
– Спасибо, месье Арсен.
Реми повесил трубку и повернулся к Максиму:
– Его вещи остались в гримерной… Так вот, надо узнать, сколько этот столик стоит. И надо узнать, существует ли завещание и что в нем написано. А то, может быть, преступник – это вы.
– Я?
– А почему нет?
– А почему да?
– Ну, к примеру, вы узнали, что столик вам завещан, и решили поскорее вступить в право владения… Максим тревожно посмотрел на Реми. Шутит? Реми был, однако, непроницаем. Легкая ироничная улыбка бродила на его губах, но в ней было мало от дружеской шутки…
– Дикость какая-то!
– Вы мне признались, что не верите актрисам. А я вам взаимно признаюсь, что не верю режиссерам. Чем они лучше актрис?
– Как же, по-вашему, я мог убить дядю? Я ведь приехал в квартиру намного позже его, если он вообще сюда заезжал, между прочим. Вещей-то его мы не нашли, значит, он не заезжал. Иначе бы он переоделся. И разгримировался. Так что я не мог его даже увидеть!
– Кто знает.
– Вы же сами сказали!
– Мало ли, что я сказал. Я так подумал. А теперь, думаю, могло быть и по-другому: вы приехали, дядя спал. Выпил действительно на радостях, как предположил Пьер. Он спал, вы пришли, у вас было время его убить и тело спрятать. Вместе со всеми его вещами.
Максим растерялся.
– Но со мной был Вадим! Дяди не было в квартире!
– Вадим не заглядывал в спальню месье Дора.
– Да нет, вы сошли с ума! Вы… серьезно? Или вы меня разыгрываете? Как я мог? Как, по-вашему, я мог это сделать? Я уж не говорю – морально, вы это не понимаете, для вас все способны на преступление, каждый человек, но физически, чисто физически? У меня оружия нет, что вы думаете, я дядю ножом кухонным зарезал, или что!!! – Максим начал кричать.
– Задушили. Спящего и пьяного легко задушить.
– Боже! – взвыл Максим. – Боже мой, что вы несете? Что вы несете!
Задушил и тело спрятал, так, по-вашему?
– Примерно. И позвонили Соне. А про ее звонок – И где тело?
– Не знаю.
– Куда же я мог спрятать? У меня даже машины нет!
– На дядиной машине и вывезли. Куда-то.
– Бред какой-то. Бред, бред, бред!
– Вы ночи дождались, – говорил раздумчиво Ре-ми. – Тело могло спокойно полежать в шкафу до ночи. Когда Вадим ушел, вы его вынесли, положили в машину и… куда-то отвезли, спрятали и машину бросили.
Максим сидел, схватившись за голову, не в силах произнести ни звука.
Наконец, после почти пятиминутного молчания, он распрямился:
– У вас никаких доказательств. Все это ваши фантазии.
– Конечно, – сказал Реми, – это просто сценарий.
Возможный сценарий. Для маленького фильма, в котором вы могли бы играть роль преступника. Но я еще не решил, подходите ли вы на эту роль.