Страница 178 из 194
Иевлев молчал, вглядываясь в дворянина, в безмятежные его голубенькие глазки, в бровки домиками, в розовое лицо, так и дышащее сытостью, добрым здоровьем, безмятежным спокойствием.
– Иные недоросли за море боялись ехать, – продолжал Спафариев, – а я, сударь, по чести скажу – нисколько не боялся. На Руси нынче как говорят? На Руси, говорят, жить – значит служить. А служить, так и голову можно сложить. Некоторые сложили, живота лишились. Я и рассудил скудостью своей: это у кого кошелек пуст – тому за морем холодно да голодно, а я, чай, не беден, мне в заморских землях и славно будет, и сытенько, и весело. Да и пережду там тихохонько...
– Чего же ты, к примеру, переждешь?
– Времечко пережду. Все минуется, сударь. Батюшка мой бывало говаривал: все на свете новое – есть то, что было, да хорошо позабылось. Я бы сие новое и переждал. Иные в заморских землях печаливаются, а я нисколечко. Обучаюсь новоманерным танцам, галанту французскому, амурные некоторые приключения испытываю, дружась с ихними добрых родов кавалерами, счастливым себя почитаю...
– Да ведь тебе, Василий Степанович, навигатором быть?
– Мне-то? Для чего, сударь? Меня море бьет, я на корабле пластом лежу, молюсь лишь прежалостно...
– Прежалостно али не прежалостно, да послан ты государем в учение?
– Ну, послан.
– А раз послан в учение, то и спросят с тебя со строгостью...
– Уж так непременно и спросят...
– Верно толкую – спросят. И должно будет ответить.
– Чай, нескоро еще...
Недоросль сидел отвалясь, разглядывая руку в перстнях, любуясь блеском камней.
– А вдруг да скоро спросят? Тогда что станешь делать?
– Не всем же навигаторами быть, – в растяжечку молвил Спафариев. – Надо в государстве и порядочных шаматонов галантных, сиречь любезников, иметь. Мало ли как случится: прием какой во царевом дворце, ассамблея, иноземная принцесса прибыла, к ей кого в куртизаны для препровождения времени в амурах определить требуется...
– Вона ты куда метишь?
– А для чего, сударь, не метить? Какая ни есть метресса, все же с ей забавнее, нежели над пучиной морской в корабле качаться и, не дай бог, еще из пушек палить...
– Есть ли только должность такая – куртизан при дворе? – с лукавством в голосе спросил Иевлев.
– Должности нет, да дело есть куртизанское, – молвил недоросль, – то мне точно ведомо. А к сему делу я надлежаще выучен. Сам посуди: политес дворцовый мне не в новинку, во всякую минуту могу пахучими духами надушиться, для чего их всегда при себе в склянке ношу, собою я опрятен, лицо имею чистое, тело белое, не кривобок, не горбат, в беседе говорлив и забавен, росту изрядного, да ты сам, сударь, взгляни...
Он приподнялся с лавки и встал перед Иевлевым в позу вроде тех, в которых находились статуи, виденные Сильвестром Петровичем в заморских парках: одну руку с отставленным мизинцем недоросль держал возле груди, другую пониже.
– Что же сие за позитура? – спросил капитан-командор.
– Сия позитура уподобляет кавалера Аполлону, али еще какой нимфе летящей...
– Ишь ты! – покачал головою Иевлев.
– Истинный кавалер завсегда, сударь, думать должен об своем виде и являть собою пример живости, легкости и субтильности...
– Эк хватил! Да разве ты субтилен?
– Я-то не субтилен, но замечено мною, сударь, что некоторые тамошние метрессы – виконтессы и маркизы немалую склонность имеют к таким куртизанам, кои подобны мне и румянцем, и доблестью, и добрым своим здоровьем. Плезир, сиречь удовольствие...
– Плезир плезиром, – перебил Иевлев, – ну, а как спросит с тебя государь навигаторство, – тогда что станешь делать?
Спафариев сел на лавку, вздохнул, пошевелил бровками, ответил погодя:
– Тогда я паду в ноги, откроюсь, сколь нелюбезно мне море, сколь не рожден я для сей многотрудной жизни. Простит...
– Ой ли?
Недоросль задумался.
Сильвестр Петрович набил трубочку, поискал трут с огнивом, не нашел. Недоросль его и злил и забавлял. «Чего только не навидаешься за жизнь-то! – раздумывал он, с усмешкою вглядываясь в Спафариева. – Чего не встретишь на пути на своем. Темны дела твои, господи!»
– Простит! – уверенно молвил дворянин. – Ну, поколотит, не без того. А со временем и простит. Лучше единый раз крепко битым быть, нежели состариться, галанта не увидев. Да ты, сударь, сам посуди – навигаторов у него, у государя, все более и более числом деется, а истинных шаматонов – ни души. Я един и буду. Не токмо не осердится, увидев мое к себе рвение, но всяко отблагодарит. Не может такого потентата быть, чтобы без кавалеров-шаматонов-галантов при своем дворе обходился. Вот Париж город? Сколь в нем достославных шевальеров ничего более не делают, как только различные увражи, веселости и штукарства, к украшению быстротекущих лет жизни служащие. И при дворе с благосклонностью принимаемы сии кавалеры, и в любой дом вхожи, и все их чтят за острословие ихнее, за веселость и куртизанство амурное...
«Кто только на свете не живет!» – опять подумал Сильвестр Петрович и сказал:
– Одначе больно мы с тобой разговорились, а мне недосуг. Так вот – морем отселева вояж тебе не совершить. Ступай в свой Париж иным путем. Здесь не нынче, так завтра быть баталии, и ни единого корабля мы не выпускаем...
– Быть баталии?
– Быть.
– Здесь, в Архангельске?
– Здесь.
Недоросль опять сложил губы сердечком.
– Со шведами, сударь?
– Однако догадался все же... С ними.
– Так я, пожалуй, переночую и назад подамся...
– А ежели нынче ночью швед нагрянет? – жестко спросил Иевлев.
– Нынче?
– Нынче. Нагрянет – и попадешься ты ему. Он разбирать не станет, кто ты – шаматон али навигатор. Он живо на виселицу тебя вздернет...
– Тогда я, сударь, истинно нынче же назад и отправлюсь. А переночую уж на постоялом дворе, где прошедшую ночь ночевал. Там-то потише будет.
Иевлев помолчал, потом, стараясь сдержаться, раздельно произнес:
– Пожалуй, не отпущу я тебя. Мне нынче каждый человек надобен. А ты парень в соку, дебелый, вот и шпага при тебе, и пистолет добрый...
Недоросль несколько приподнялся на лавке, тотчас же сел, заморгал, залопотал: