Страница 13 из 16
– Тем более, – она вздыхает, уткнувшись носом ему плечо, осторожно гладит его ладошкой. – Тем более нужна. Чтобы остаться человеком.
12. Оливия, красные яблоки
Он сидит напротив, но смотрит в сторону. Мимо. Куда-то в горизонт.
Она тоже.
Когда они остановились отдохнуть на поляне, он попытался было подойти, помочь ей слезть с лошади – она дернулась. Сложно сказать отчего, но… Такое «не трогай меня», хоть и молча. Он не стал настаивать. Только кивнул одному из своих: «Юн, помоги». И этот Юн, Юнас Баргайр, отправился помогать.
Нет, с лошади Оливия уже слезла. Юн просто взял Снежинку, привязал ее к дереву. Протянул Оливии фляжку с водой.
– Вы устали, ваше высочество?
Ничего особенного.
Она покачала головой.
Он расстелил для нее свой плащ на траве.
– Садитесь. Сейчас найдем что-нибудь перекусить.
– Спасибо.
Хенни подошла, растерянная. Девочка с конюшни, она не знала, как себя вести. Оливия взяла ее, потому, что ни одна горничная не смогла бы проехать столько верхом, а оставаться одной в компании четырех мужчин тоже неправильно. Теперь у Оливии есть служанка, умеющая ухаживать за лошадьми, но не имеющая ни малейшего представления, что делать с благородной госпожой.
Не важно, пусть будет. Разберутся потом.
Сейчас можно просто немного отдохнуть…
Еще двое – седой вояка Эсхейд Горм, славный своими победами, и молодой Ульвар Кари, младший сын какого-то мелкого барона…
– Я уж думал, гвардейцы нас убьют, – нервно усмехается этот Ульвар, привязывая лошадь.
– Ну и дурак, – говорит Эсхейд.
– Почему?
– Потому, что с Альриком, их капитаном, мы договорились заранее.
– Так это все… – Ульвар не верит. – Все знали?
Эсхейд смотрит на Сигваля, но тот только устало морщится, качает головой. Кажется, ему все равно.
– Сигваль, только при мне, раза три советовал Хеймонду запереть дочь, пока мы все не уедем, – говорит Эсхейд. – Но у этого старого мудака свои планы. Не может сам справиться, так хоть чужими руками. Только не поможет, Генрих не станет связываться.
Генрих, король Делара? Отец договаривался с ним, ездил…
Оливия пытается взять себя в руки. Пытается понять.
Как бы плохо ей сейчас не было, но она должна знать правду.
– Какие планы были у моего отца? – твердо спрашивает она, глядя на Сигваля. Если кто-то и ответит ей, то только он сам.
Все поворачиваются к ней, Сигваль поворачивается.
Имеет ли она право спрашивать?
Это немного страшно, но поздно отступать. И терять нечего.
– Твой отец предлагал мне прирезать твою сестру, – холодно говорит Сигваль, глядя ей в глаза. – Не вполне открыто, но достаточно прозрачно намекал, даже предлагал денег за услугу. Сначала он надеялся подсунуть ее мне, чтобы потом без сожалений нарушить договор. Я ее убью, а он примется выть о несправедливости. Очень удобно. Хотя Генрих все равно не поддержит его. Но, по крайней мере, мог бы избавиться от дочери под благовидным предлогом. Замуж ее не берут, никому такая сука не нужна, будь она хоть трижды принцесса и красавица, но пока ее отец жив – это себе дороже. А через ее постель во власть непрерывно лезет всякая шваль. И Хеймонд задолбался эту шваль гонять. Не справляется. Сын у него один, и тот бастард, так что муж старшей дочери, будь он из своих, мог бы претендовать… Сдать дочь в монастырь, без явных скандалов, Хеймонд тоже не решается, хотя я б, на его месте, давно бы сдал. Но если бы все вышло удачно, то я бы ее прирезал у всех на виду, и все были бы довольны. И пошел бы он снова к Генриху или еще к кому-нибудь, с кем у него там договоры… Кричал бы – вот, дочь убили ни за что, в собственном доме, куда катится мир, надо срочно собирать войска! Может быть, чего бы и стряс. Но так дочь не убили, а только трахнули. И поскольку ее и так уже трахали все заинтересованные лица, во всех позах, то никто даже не почешется, если это, конечно, не будет совпадать с личными интересами. А я уже позаботился, чтобы не совпадало.
Сигваль смотрит ей в глаза, безразлично и холодно. Сейчас он кажется старше лет на десять, резкие заострившиеся черты лица…
Ничего личного. Вообще ничего. От того мальчишки на башне и следа не осталось… если вообще было когда-то. Если только это не было циничной игрой…
Оливии кажется, что мир рушится и земля уходит из-под ног. Не то, чтобы она не верит, или чего-то не знает об отце или сестре. Но, наверно, впервые все проступает так отчетливо, складываясь в общую картину.
– Тебе стоит понимать это, Оливия, если станешь моей женой, – говорит Сигваль. – И так же понимать, что ты и твоя сестра только инструменты для достижения целей или средства давления. Ни твои чувства, ни ее, ни чьи либо еще – здесь вообще никого не интересуют.
Отворачивается и смотрит в сторону.
Кажется, что сердце разорвется сейчас, и, в то же время, накатывает такое безразличие и пустота. До звона в ушах.
Она встает. Идет прочь… не важно куда.
Слышит за спиной тихий голос Сигваля: «Юн…»
Очевидно – «Юн, проследи». Чтобы не сбежала? Не наделала глупостей?
Хочется умереть.
Но сбегать она не будет. Не выйдет.
Просто отходит в сторону, отворачивается, садится в траву.
Этот Юн подходит, садится рядом. Протягивает ей немного вина и сверток с хлебом, мясом и парой яблок.
– Поешьте немного, – предлагает он. – Сегодня нам еще долго ехать.
– Я не хочу.
– Зря, – говорит он. – Вам нужны силы, ваше высочество. Вдруг захочется дать кому-то в морду, а сил нет.
– В морду? За что?
Он улыбается.
– Мало ли может быть поводов? И лучше быть готовой. Берите. Яблоки сладкие.
Еще немного, и она расплачется.
Но только не здесь.
Берет у него яблоко, откусывает… но почти не чувствует вкуса, не до того.
– Вы молодец, ваше высочество, – говорит Юн. – Отлично держитесь.
Он берет второе яблоко себе, хрустит.
– Если понравится, я еще принесу.
– Спасибо, – говорит она.
Пустой болтовни не хочется, да он и не настаивает, просто остается рядом.
Но, как-то незаметно, они начинают обсуждать урожай яблок в этом году, погоду, потом, как Юн в детстве лазил по яблоням с братьями, как Оливии подарили Снежинку, и как долго она пыталась подружиться с ней, как Юн когда-то учился ездить верхом…
Болтовня. Просто так, ни о чем.
Это выходит само. Слово за слово.
Но становится немного легче, отвлекает… Можно ни о чем не думать, хоть какое-то время…
Яблоки, потом холодное мясо с чесноком, лепешки с сыром. Без особого аппетита, но Оливия ест. Скоро ехать снова, и так – не один день.
Надо как-то жить дальше. Понять, как теперь быть.
Даже если она лишь средство достижения цели, а не человек… даже если всем плевать, то нужно все равно жить дальше.
Если оглянуться – Сигваль все так же сидит, молча, глядя вдаль, крутит между пальцев сорванную травинку.
13. Оливия, дорога
К лагерю они подъезжают вечером.
Сигваль очень хотел побыстрее успеть, лошадей не гнали, но и не задерживались.
Так вышло, что всю дорогу Юн ехал рядом, развлекая Оливию беседой. Непринужденно и ненавязчиво, между делом, то об одном, то о другом. Ничего особенного, но это успокаивало.
Сигваль ехал чуть впереди, один, Оливия видела только его спину. Казалось, он весь в своих мыслях, так далеко, что происходящее вокруг его совсем не интересует.
И только когда временные укрепления лагеря показались вдали, Сигваль неуловимо выпрямился, расправил плечи. Чуть придержал лошадь, поравнявшись с Оливией, поехал рядом, только ни слова не сказал. И болтовня с Юном тоже закончилась. Кажется, Сигваль кивнул ему, и тот молча перестроился чуть назад и в сторону, немного, на полкорпуса. Теперь Сигваль с Оливией ехали рядом и впереди, остальные чуть сзади.