Страница 69 из 200
КНИГА ВТОРАЯ
Господин де Сен-Фон, пятидесятилетний вельможа, в высшей степени одаренный живым остроумием, интеллектом и двуличием, был по характеру чрезвычайно коварный, жестокий и бесконечно тщеславный человек. Помимо всего прочего он обладал непревзойденным искусством грабить Францию и раздавать налево и направо предписания об аресте, которые очень выгодно продавал и которыми часто пользовался сам, подчиняясь велениям своей неуемной фантазии. В ту пору более двадцати тысяч человек обоего пола и разного возраста по его воле томились в тюрьмах, которыми было нашпиговано королевство. «Среди этих двадцати тысяч душ, — однажды признался он мне с небрежной улыбкой на губах, — нет ни одного виновного». Когда мы подъезжали к его дому, Нуарсей предупредил меня, что на ужине у министра будет еще один человек — господин Дальбер, верховный судья парижского парламента.
— Ты должна, — прибавил он, — проявить максимальное почтение к этому господину, потому что именно он решил твою судьбу не далее, как двенадцать часов тому назад, и спас тебе жизнь. Я просил Сен-Фона пригласить его сегодня, чтобы ты имела возможность отблагодарить своего избавителя.
Не считая мадам де Нуарсей и меня, сераль троих мужчин составляли еще четыре очаровательных девушки. Все они, как того требовал Дальбер, были девственницы. Самую юную звали Аглая; это была тринадцатилетняя золотоволосая прелестница. За нею следовала Лолотта, красивая и румяная, как Флора, — в самом деле, я редко встречала такое жизнерадостное и цветущее создание; ей едва исполнилось пятнадцать. Анриегте было шестнадцать, и она сочетала в себе больше прелестей, нежели те, кого изобразил художник под именем Трех Граций. Самой старшей была семнадцатилетняя Линдана — великолепного сложения, с чудесными глазами, от взгляда которых сладко замирало сердце.
Кроме них, в распоряжении троих распутников были шестеро юношей от пятнадцати до двадцати лет; они прислуживали за столом обнаженными, и волосы их были зачесаны на женский манер. Иными словами, каждый либертен имел четыре предмета для утоления своей похоти: двух женщин и двух мужчин. Впрочем, никого из этих бессловесных существ еще не было, когда Нуарсей ввел меня в салон и представил Дальберу и Сен-Фону. Они поцеловали меня и, любезно поболтав со мной четверть часа, объявили в один голос, что рады иметь в своем обществе столь прелестную и приятную в беседе даму.
— Это юное существо, — торжественно произнес Нуарсей, поглаживая мою голову, — желает засвидетельствовать свое безусловное послушание и безграничную благодарность тем, кто спас ей жизнь.
— Да, было бы очень жаль, если бы она ее лишилась, — заметил Дальбер. — Недаром Фемида носит на глазах повязку, и вы согласитесь со мной, что нашим судьям также не мешает прикрыть свои глаза, когда они решают судьбу столь обольстительного создания.
— Я обещал ей пожизненную и самую полную безнаказанность, — вставил Сен-Фон. — Она вольна делать все, что пожелает, ничего и никого не опасаясь. Независимо от тяжести проступка она будет находиться под моей личной защитой, и я поклялся жестоко отплатить тому, кто осмелится испортить ее удовольствие или хотя бы помешать ему.
— Если позволите, я тоже дам такую же клятву, — ласково улыбнулся мне Дальбер. — Более того, завтра же она получит от королевского судьи документ, заранее отменяющий любое судебное преследование, которое может быть возбуждено против нее в нашем королевстве, потому что я никак не представляю ее в роли обвиняемой. Однако, Сен-Фон, у меня еще более смелые замыслы. До сих пор мы занимались тем, что закрывали на преступления глаза, но не кажется ли вам, что давно пора поощрять их, вдохновлять на них? Я бы хотел, чтобы вы установили вознаграждение для Жюльетты за злодеяния, которые, надеюсь, она готова совершать: что-то вроде пенсии, скажем, от двух до двадцати тысяч франков в зависимости от серьезности поступка.
— Я думаю, Жюльетта, — улыбнулся мне Нуарсей, — ты только что получила самые надежные на свете гарантии, поэтому можешь дать волю всем своим страстям с непременным условием, что мы будем о них знать. Должен признать, господа, — продолжал мой любовник, прежде чем я успела ответить, — что вы употребляете на благие дела власть, данную вам законами и монархом нашей благословенной страны.
— Да, мы делаем все, что в наших силах, — скромно отозвался Сен-Фон. — Тем более, что стараемся только для себя. Наш долг состоит в том, чтобы сохранять и преумножать благосостояние подданных короля; так разве не выполняем мы его, заботясь о самих себе и об этой неотразимой девочке?
— Позвольте мне добавить, — вставил Дальбер. — Когда мы получали свою власть, нам не было сказано, что мы обязаны заботиться о том или ином конкретном человеке — нам просто поручили содействовать общему счастью. Но сделать всех людей одинаково счастливыми никак невозможно, поэтому мы полагаем, что честно выполняем свой долг уже тем, что помогаем некоторым избранным.
— Однако, — продолжал Нуарсей эту тему с единственной целью дать своим друзьям возможность блеснуть остроумием, — укрывая от правосудия виновного и наказывая невинного, вы приносите обществу скорее зло, нежели добро.
— Абсолютно не согласен с вами, — возразил Сен-Фон. — Напротив, зло делает счастливыми гораздо больше людей, чем добро, следовательно, я намного лучше служу общественному благу, защищая порочного человека, нежели вознаграждая добродетельного.
— Фу! Подобные аргументы уместны разве что в устах подлецов и негодяев…
— Дорогой мой, — вмешался Дальбер, — ведь это ваши собственные аргументы, и вам не к лицу оспаривать их.
— Сдаюсь, сдаюсь — улыбнулся Нуарсей, разводя руками. — Ну а теперь, после столь веселой беседы, можно и заняться делом. Вы не хотели бы немного развлечься с Жюльеттой, пока не подойдут остальные?
— Нет, — ответил Дальбер. — Я не сторонник уединенных утех. В подобных делах мне совершенно необходимы помощники, так что я уж лучше потерплю и дождусь, пока соберется вся компания.
— Что до меня, — откликнулся Сен-Фон, — я с удовольствием приму предложение Нуарсея. Пойдемте со мной, Жюльетта, мы скоро вернемся.