Страница 172 из 200
Любовь — это физическая потребность и ничем иным быть не может[112] . «Любовь, — пишет Вольтер, — это прихотливые узоры воображения, вышиваемые на холстине Природы». Цель любви, ее желания, словом, все, что с ней связано, имеет физическую природу, и пуще огня берегитесь женщины, которая претендует на большее. Разлука и изменчивость — вот самые верные средства от любви: мы забываем о человеке, как только перестаем его видеть, а новые удовольствия быстро стирают память о прежних; сожаления об утрате продолжаются недолго, разумеется, потеря уникальных в своем роде удовольствий может повлечь за собой более длительные сожаления, но им всегда можно найти замену на каждом углу, так что и здесь нет повода для слез.
А теперь подумайте, что произошло бы, если бы любовь была не злом, а истинным добром, которое приносит нам неподдельное счастье: тогда нам пришлось бы провести четвертую часть жизни без всяких наслаждений. Что делать мужчине, если ему за шестьдесят и если он не может покорить женское сердце? И в шестьдесят лет, если он здоров и крепок, мужчина может наслаждаться в течение еще пятнадцати лет, но в этом возрасте внешняя привлекательность утрачена, так неужели он должен навеки распроститься с мыслью о счастье? Нет, мы не допускаем такой чудовищной перспективы: с возрастом увядают весенние розы, но не угасают желания и не исчезают возможности удовлетворить их, и удовольствия, вкушаемые в зрелом возрасте, бывают еще глубже и утонченнее, более свободные от окаменевших метафизических догм, которые служат могилой для сладострастия; повторяю, эти удовольствия гнездятся в самых сокровенных глубинах разврата, мерзкой похоти и либертинажа, и они в тысячу раз приятнее, нежели те, что мужчина получал много лет назад, обхаживая прекрасную возлюбленную. В молодости он старался для нее, теперь же он думает только о себе. Посмотрите на него, понаблюдайте, как он цепляется за все, что может доставить ему мимолетное наслаждение, сколько богатства и разнообразия в его бесстыдных развлечениях, с какой жадностью срывает он каждый цветок удовольствия; полюбуйтесь, как он освобождается от всего несущественного и как властно требует внимания к себе. Малейший признак удовольствия, испытываемого предметом его страсти, настораживает его, приводит в ярость, он хочет только слепого повиновения и ничего больше. Златовласая Геба отворачивает от него свой взор, не скрывая отвращения, но какое до этого дело семидесятилетнему Филарету, ибо не для нее он старается; даже гримасы страха и ужаса, которые он вызывает у женщины, увеличивают его наслаждение. Вот он открывает свой жадный рот и всасывает в себя сладчайший, непорочный, можно сказать, девственный язычок, и юная красотка трепещет от страха и отвращения, а потом он грубо насилует ее и получает очередное удовольствие. Разве испытывал он что-либо подобное в двадцать лет? В ту пору женщины увивались вокруг него, осыпали его поцелуями и жаркими ласками, а у него постоянно не хватало времени возжелать их, и все происходило настолько быстро, что он даже не успевал моргнуть глазом. В самом деле, можно ли назвать желанием то, что удовлетворяется, даже не успев народиться? И откуда было взяться этому желанию, если на его пути не было препятствий? А когда удовольствие становится еще острее от встреченного сопротивления, когда оно питается страхом и отвращением женщины, он получает наслаждение уже от того, что сам является причиной этого отвращения, и все его прихоти, ужасающие женщину, становятся в тысячу раз сладострастнее и приятнее, нежели любовь. Любовь! Абсурднейшее из всех безумств, самое смешное и, без сомнения, самое опасное, которое, надеюсь, я представил вам во всей полноте.
Вы, конечно, понимаете, что эта диссертация была без восторга встречена присутствующими женщинами, но Бельмор, который заботился об их благосклонности не больше, чем об их ощущениях, утешился горячим одобрением мужчин. Передав на время президентские полномочия своему предшественнику, он загорелся желанием совершить обход сералей и утвердить там свою власть. Мы трое — Нуарсей, Клервиль и я —дождались, пока он спустится с помоста и все вместе поспешили к боковому выходу. На полпути Бельмора остановил пожилой мужчина, попросил позволения поздравить его с замечательной речью и заодно воспользоваться его задом. Не желая терять авторитет, Бельмор принял соответствующую позу, старик совершил с ним содомию и не отпустил его, пока не кончил в председательскую задницу.
— Какой приятный сюрприз, — удовлетворенно заметил граф.
— Этим вы обязаны своему красноречию, ваша светлость, — сказал Нуарсей.
— Я убежденный материалист, — возразил Бельмор, — и предпочел бы быть обязанным моему заду, а не моим мыслям.
И мы вошли в обитель развлечений, смеясь шутке его светлости.
Президент дал указания, чтобы во время инспекции в сераль никого не допускали, кроме нас, составлявших его свиту, и приступил к обходу. Легко себе представить, что человек с подобными претензиями всегда мог обнаружить большое число виновных, и его сопровождали, не считая нас, четверо палачей, два живодера, шестеро кнутобоев и четыре тюремщика. Вначале мы зашли в женский сераль, где он приказал выпороть тридцать девочек в возрасте от пяти до десяти лет, двадцать восемь — от десяти до пятнадцати, сорок семь — от пятнадцати до восемнадцати, шестьдесят пять — от восемнадцати до двадцати одного; с троих несчастных шестидесятилетнего возраста заживо содрали кожу, еще трое услышали смертный приговор. Из обитательниц от десяти до пятнадцати лет выбрали шестерых для освежевания, еще четверым предстояло умереть легкой смертью. Из следующей группы (пятнадцать-восемнадцать лет) взяли еще шестерых для освежевания и восьмерых приговорили к смерти, а из последней группы смерть заслужили только четверо, и с пятерых должны были содрать кожу. Отобранных для наказания обитательниц увели в специальные камеры, где, прежде чем исполнить приговор, их отдали в руки распутников, которые могли удовлетворить любые свои прихоти. Четверых обитательниц препроводили в казематы, что же до порки, она происходила в нашем присутствии. Обнаженную жертву подводили к президенту, он придирчиво осматривал каждую, некоторое время забавлялся с ней, после чего девочку забирал кнутобой, укладывал себе на колени так, чтобы она не могла пошевелиться, и второй кнутобой, вооруженный хлыстом, девятихвостой плетью или другим орудием, по выбору президента, наносил соответствующее количество ударов. Бельмор был настолько любезен, что предоставлял нам право назначать это количество в каждом случае, и, на мой взгляд, мы не уступали ему в суровости: шестеро девочек получили такую взбучку, что их вынесли полумертвыми. Пока продолжалась эта исполненная сладострастия экзекуция, мы вчетвером, сплетаясь в одном объятии, беспрестанно ласкали друг друга и буквально изошли спермой.
112
По этому поводу интересные вещи может рассказать знаменитая Нинон де Ланкло, несмотря на то, что она — женщина и в своем роде фанатичка.(Прим. автора)