Страница 136 из 200
Мы выскочили из дома, даже не приведя себя в порядок — с растрепанными волосами, в помятых одеждах, со следами блаженства на измученных лицах, — и напоминали пару неистовых вакханок. Остановившись шагах в двадцати от того места, где творился этот ужасный спектакль, за невысоким пригорком, который скрывал нас от толпы зевак, я снова бросилась в объятия девушки, возбужденной не меньше меня: мы сосали друг другу влагалище при свете смертоносного огня, причиной которого была моя жестокость, мы испытывали оргазм под музыку отчаянных воплей — воплей горя и ужаса, которые причинила я, и в те минуты не было женщины счастливее меня.
Наконец, мы поднялись на ноги и подошли поближе, чтобы лучше видеть панораму разрушений и насладиться всеми подробностями. Однако вы не представляете себе мое отчаяние, когда, пересчитав мертвые тела, я увидела, что два члена семьи ускользнули от меня. Я всматривалась в обугленные трупы и узнавала их всех: эти люди только сегодня утром были еще живы, и вот теперь, несколько часов спустя, они валяются здесь мертвые, убитые моей рукой. Зачем я это сделала? Просто так, ради развлечения. Ради того, чтобы сбросить сперму. Так вот что такое убийство! Беспорядок, внесенный в кусочек организованной материи, небольшие изменения в ее составе, комбинация разрушенных и разложившихся молекул, брошенных обратно в вечный тигель Природы, которая, употребив те же самые материалы, отольет их в нечто такое, что в один прекрасный день вновь появится на свет только в несколько иной форме; и вот это люди называют убийством? Я хочу спросить вас со всей серьезностью: что в убийстве плохого? Вот эта женщина или этот ребенок — неужели в глазах Природы они значат больше, чем, скажем, домашняя муха или таракан? Когда я лишаю жизни одного, я тем самым даю жизнь другому — так как это может оскорбить Природу?
Этот маленький бунт разума против сердца стал толчком, который привел в быстрое движение электрические частицы в моих нервах, и пальцы Эльвиры, коснувшись моего истекающего соком влагалища, вновь увлажнились. Признаться, я не представляю, что бы я делала, не будь рядом служанки. Не исключено, что одержимая поистине карибской жестокостью и кровожадностью, я бросилась бы на свои жертвы и стала бы пожирать их мясо; они так соблазнительно лежали на земле — семь маленьких трупиков вместе с матерью, только двое — отец и один ребенок — спаслись в пожаре; я, не отрываясь, смотрела на них, я мысленно ощущала их тела, гладила их и повторяла про себя: «Это сделала я. Я!» Эти убийства замыслила я сама, и я же их осуществила, это — дело моих рук, мое творение. И я снова испытала оргазм.
От дома не осталось ничего: трудно было предположить, что здесь когда-то стояло жилище, в котором обитали живые человеческие существа.
А теперь скажите, друзья мои, как по-вашему отнеслась Клервиль к Моему подвигу? Она выслушала мой рассказ в холодном молчании, небрежно приподняв брови, а потом заявила, что похвастать мне, в сущности, нечем; более того, сказала она, я действовала скорее как трус, чем как настоящий злодей.
— В исполнении твоего замысла я заметила несколько серьезных ошибок, — сказала она, и я приведу вам ее аргументы, поскольку они еще полнее раскрывают характер этой необыкновенной женщины. — Во-первых, ты действовала небрежно и неаккуратно: случись кому-нибудь увидеть тебя, твои изысканные манеры и роскошные наряды, в данном случае предательские, немедленно приклеили бы внимание. Поэтому впредь не будь столь легкомысленной. Пыл и страсть — все это я понимаю и ценю, но их надо скрывать, а наружно ты должна быть безмятежной и холодной. Держи свою похоть в себе — от этого возрастет внутреннее давление, которое поднимет температуру твоих чувств.
— Во-вторых, твоему замыслу самым прискорбным образом недостает размаха и величия, поэтому я вынуждена оценить его весьма скромно; ты должна признать, что имея под боком довольно крупное селение — целый город, — да еще семь или восемь деревень поблизости, ты проявила ненужную скромность, обратив свое внимание на отдельный домик, жалкую хижину, которая стояла уединенно, в стороне от других… Мне думается, ты сделала это из боязни, что пламя может распространиться и достичь твоего прелестного поместья, словом, для меня очевидна твоя нервозность. Ты испортила себе удовольствие, а удовольствие, доставляемое злодейством, не терпит ограничений; я знаю по собственному опыту: там, где скована свобода воображения, где занесенную руку останавливает сомнение или простое размышление, экстаз не может быть настоящим, ибо за действием в таком случае всегда следует сожаление: я могла бы сделать гораздо больше, но не сделала. А жало добродетели порождает сожаления, которые еще хуже и еще горше, чем те, что вызваны самим преступлением: если человеку, который идет дорогой добродетели, случится сделать что-нибудь дурное, он всегда утешится мыслью, что множество добрых дел сотрет с него пятно случайного бесчестья, и совесть его будет спокойна. Но не все так просто для того, кто следует путем порока: упущенную возможность простить себе невозможно, так как заменить ее нечем, и добродетель никогда не придет ему на помощь, а намерение совершить что-нибудь еще более ужасное только возбуждает аппетит к злодейству, но не утешает за то, что он лишил себя удовольствия.
— Хочу добавить, — продолжала Клервиль, — что даже на поверхностный взгляд в твоем плане видна еще одна большая ошибка: на твоем месте я бы уничтожила этого Дегранжа. Нет ничего проще, чем обвинить его в поджоге, тогда его непременно сожгли бы заживо на позорном костре; вот этого я бы ни за что не упустила. Ведь тебе известно, что если в доме жильца-арендатора случается пожар, а этот крестьянин — один из твоих арендаторов, ты имеешь право пожаловаться властям и обвинить его в намеренном поджоге. Может быть, этот субъект хотел избавиться от жены или от детей, а потом сбежал и отправился бродяжничать? Когда он выскакивал из дома, его следовало арестовать, затем быстренько найти свидетелей, скажем, ту же Эльвиру, которая подтвердила бы, что в то утро она видела, как обвиняемый возился с сеном на чердаке, и что вид у него был очень подозрительный; все остальное сделали бы судьи, и через неделю ты любовалась бы сладострастным зрелищем, как твоего Дегранжа сжигают живьем у твоих ворот. Пусть это послужит тебе уроком, Жюльетта, и в следующий раз, когда тебе придет в голову совершить преступление, позаботься заранее о его размахе и о том, чтобы оно имело пагубные последствия для многих людей.