Долгое завтра

Женщины беспрерывно приставали с расспросами: не видел ли кто-нибудь их мужей, сыновей, с просьбами объяснить, наконец, что происходит. Лен улизнул от них, опрометью бросившись к северной дороге.

Далинский был на окраине города — там, где среди полей созревшей озимой пшеницы проходила широкая дорога, и с ним — около двухсот мужчин, угрюмых и обеспокоенных, вооруженных дубинками, ломами, охотничьими ружьями и кирками. Бледный Далинский вытирал о штаны вспотевшие руки, перекладывая тяжелую дубинку. Далинский лишь молча взглянул на Лена, когда тот подошел к нему. Все его внимание было направлено на север, откуда приближалось желто-коричневое облачко пыли, звуки гимна и ритмичных шагов, и что-то до боли в глазах блестело на солнце.

— Этот город наш, — сказал Лен, — и мы имеем право перебить их всех.

Далинский вытер рукавом пот со лба и буркнул что-то непонятное. Лен оглянулся на защитников города:

— Они будут сражаться!

— Ты думаешь?

— Вчера ночью эти люди стояли за тебя горой!

— Это было вчера, а что ждет нас сегодня, — неизвестно.

Облако пыли приближалось, в нем уже были различимы сотни людей, а слепящий блеск превратился в лезвия кос и серпов, у некоторых в руках были ружья.

— Должно быть, они шли всю ночь, — отметил Далинский, — посмотри, да тут собрались проклятые навозные жуки по меньшей мере из трех округов.

Далинский вытер пот со лба и повернулся к людям:

— Спокойно, ребята, — и он вышел навстречу приближающейся толпе, надменный и гордый, глаза его метали искры.

Белоголовый человек с серьезным, непроницаемым лицом выступил ему навстречу, сжимая в руках дробовик. То, что он — типичный фермер, легко можно было определить по походке, медленной и степенной.

— Отойдите в сторону! — прокричал он Далинскому. Властные нотки в его голосе заставили Лена вспомнить о проповеднике, — мы не хотим ничьей смерти, но, если нас вынудят, не остановимся ни перед чем. Отойдите в сторону, заклинаю вас именем Господа!

— Подождите минуту, — сказал Далинский, — ведь это наш родной город, и мы имеем право знать, что за дело привело вас сюда.

Человек окинул его с головы до ног холодным, беспристрастным взглядом:

— На нашей земле никогда не будет больших городов.

— Городов, — повторил Далинский и неожиданно рассмеялся. — А теперь выслушайте меня, сэр. Ваше имя — Ной Бардит, я наслышан о вас и даже знаю вас. В районе Двойных Озер вас считают проповедником. — Он подступил ближе, понизил голос. — Вы — искренний и честный человек, мистер Бардит, и я прекрасно понимаю: вы защищаете свою веру и пришли сюда, получив информацию, которую считаете истинной. Я готов вас обрадовать — все это ложь, в насилии нет необходимости.

— Вы сказали, насилие? Я пришел сюда не для этого. Но, повторяю, в случае необходимости не остановлюсь ни перед чем.

Фермер изучающе оглядел Далинского:

— Я тоже наслышан о вас. Уберетесь вы, наконец, с дороги?

— Послушайте, — в голосе Далинского появились нотки отчаянья, — вам передали, что я собирался строить здесь город, но это сущий бред. Я лишь пытаюсь построить новый склад так же, как вы строите новые конюшни. И вы не имеете права врываться силой в этот город и приказывать мне, так же, как я не имею права командовать на вашей ферме!

Далинский бросил через плечо быстрый взгляд Лен рванулся к нему, словно хотел сказать: “Я тут, я с тобой!”

В этот момент из поредевших рядов мужчин Рефьюджа выступил Тэйлор.

— Разойдитесь по домам, — выкрикнул он, — и ждите Вам не причинят вреда. Сложите оружие и отправляйтесь по домам.

Они заколебались, глядя друг на друга, на Далинского, на плотно сомкнутые ряды фермеров. Лицо Далинского исказилось от ярости, он повернулся к судье:

— Эй, трусливая овца! Только ты виноват в том, что случилось!

— Ты причинил всем достаточно вреда, Майк. Жители Рефьюджа не должны больше страдать от этого. Уведи с дороги своих людей.

Далинский смерил злым взглядом его и Бардита:

— Что вы собираетесь делать?

— Очистить землю от зла.

— Проще говоря, сжечь мой склад и все, что попадется под руку. Вы — исчадия ада!

Далинский повернулся и прокричал мужчинам Рефьюджа:

— Послушайте, вы, идиоты! Надеетесь, они ограничатся моим складом? Да ведь они сожгут весь город. Разве непонятно, что настал момент, который на годы вперед определит вашу жизнь: останетесь ли вы свободными людьми или превратитесь в рабов! — голос его перерос в крик: — Вперед, боритесь, черт побери, боритесь же! — Он развернулся и пошел на Бардита с высоко поднятой дубинкой в руках. Не спеша, без колебания тот поднял свой дробовик и выстрелил.

Звук выстрела далеко разнесся в неподвижном воздухе. Далинский резко остановился, словно натолкнулся на невидимую твердую стену. Это продолжалось не больше двух секунд, затем дубина выпала из ослабевших рук, он схватился за живот, колени его подкосились, и Майк медленно начал оседать в дорожную пыль.

Лен бросился к нему, Далинский с трудом открыл глаза, силился что-то сказать, но не мог, захлебнувшись кровью. Внезапно лицо его стало бледным, отрешенным и отдаленным, он вздрогнул и застыл навсегда.

— Майк! — глаза Тэйлора расширились. — Майк! — Он обернулся к Бардиту: — Что вы наделали?

— Убийца, — обезумев, закричал Лен, — проклятый толстобрюхий убийца!

Сжав кулаки, он рванулся к Бардиту, но и фермеры уже не стояли в стороне, словно смерть Далинского послужила сигналом, которого они ждали. Это застало Лена врасплох, и он столкнулся лицом к лицу с длинным здоровяком, чем-то напоминавшим человека, который во всеуслышание бросил обвинение против Соумса. В руках он держал длинную и узкую деревянную палку, из таких в Пайперс Ране делали изгородь.

Через мгновение Лена ударили по голове, и он упал. Его долго пинали и били ногами, а он, скорчившись, инстинктивно пытался защитить от ударов голову и живот. Затем день почернел, перед глазами Лена стояла пелена, и сквозь нее он с трудом различал, как защитники Рефьюд-жа удаляются все дальше и дальше, пока совсем не исчезли из виду.

Дорога опустела. Путь фермерам был открыт. И они двинулись к Рефьюджу, поднимая облако пыли, а на дороге остались лишь Лен, в трех—четырех футах от него тело Далинского и судья Тэйлор. Он не сводил глаз с мертвеца.