Бумажный грааль

Скромный музей был разгромлен. Фотографии сорвали со стены, вытащили из рамок, и теперь все валялось как попало на столах и на полу. Но при этом ничего не поломано и не разбито. Взломщики не злились. Все было проделано методично, старательно — Говарду это показалось вдвойне тревожным, как будто говорило о том, что враг» (как называл их дядюшка Рой в своих загадочных речах за завтраком) был собран, деловит и более или менее уверен в себе.

В небольшом туалете слили из бачка воду и сдвинули крышку с унитаза, аптечку вытащили из ниши и разобрали на досочки. С зеркала сняли стальной обод и оторвали от стекла подложку. Заглянули даже в полый хромированный держатель для полотенец.

В главном зале подняли паркет. Через дыру в полу Говард увидел старый паровой котел в открытом бетонном коробе. Посветив фонарем, он без труда разглядел более светлые пятна там, где с темного металла смахнули пыль. Кто-то свешивался в дыру, чтобы осмотреть подпол.

— Итак, они искали рисунок, — сказал Говард, помогая дяде собрать разбросанное. — Думали, что он может быть вставлен в рамку за фотографией или свернут в трубочку и спрятан в держателе для полотенец. Дотошные типы. Но, насколько я понимаю, раз они здесь побывали, значит, рисунка у них нет. Пока нет.

— Не будь так уверен. Если он у них, им нужно выиграть время, и тогда это просто уловка. Может, они стараются сбить нас с толку и все тут разгромили для отвода глаз.

— Но зачем тогда так стараться? Думаю, бумага очень хрупкая, и им не хотелось ее порвать или как-нибудь еще попортить.

— Или они делают вид, что не боятся ее попортить. Загвоздка в том, как отделить иллюзию от реальности, так ведь? Против нас играет чертовски коварный противник, и его намерения не всегда бывают очевидными. Ничто сейчас не очевидно.

Дядюшка Рой подмигнул Говарду, как будто это последнее его высказывание применимо и к северному побережью вообще, и к миру в целом.

— Жаль фотографий, — сказал Говард. — Но они как будто не испорчены. Можно их снова вставить в рамки.

Дядюшка Рой улыбнулся, как будто услышал что-то забавное.

— Молодец, правильно рассуждаешь, — сказал он. — К тому же здесь только копии. Ценное я увез домой два года назад, когда все рухнуло. Никогда не удается сохранить всего.

— А не вызвать ли нам полицию? — спросил вдруг Говард. — Музей явно разгромлен. Давайте вызовем полицию и натравим ее на Горноласку.

— Давай не будем, — ответил дядюшка Рой. — Давай не будем даже думать о полиции. Помощь властей нам ни к чему. — С этими словами он выключил фонари и направился к двери. Пять минут спустя, спрятав ключ в новый тайник, они направились в сторону Мендосино. Дядюшка Рой указывал, как ехать, а когда они въехали на Альбион, велел остановиться перед домом с Шалтай-Болтаем на крыше, тем самым, возле которого Говард едва не разбил свой грузовик вчера утром.

Газон перед домом был превращен в настоящий аттракцион с десятками миниатюрных ветряных мельниц и вертушек. У дома трудился невысокий темноволосый мужчина в футболке с драными рукавами: выбирал лопатой-совком бетон из оцинкованного чана. Через улицу, облаченная в красное кимоно и высокие резиновые сапоги, миссис Лейми поливала розы.

Говард удивился, увидев ее здесь, на людях. Странно подумать, что она самый обычный человек, да еще живет напротив дома с Шалтай-Болтаем. Выходит, у нее есть какая-то своя жизнь, любимое кресло, в котором она сидит с газетой, может быть, семья. До сих пор при мысли о ней вспоминались исключительно закладные и сложные проценты. Еще больше Говарда удивило то, что она его узнала и помахала, словно рада его видеть. Что ж, подумал он, бизнес есть бизнес. Может, розы отдельно, а бизнес отдельно, и сейчас она поливает розы.

Он помахал в ответ — зачем обострять отношения? Потом переключился на мистера Беннета, который, пожимая Говарду руку, едва не сломал ему пальцы. Говорил он с акцентом, но таким слабым, что Говард не смог определить, откуда он родом.

— Мастерю всякую всячину, — сказал он, стряхивая с лопаты мокрый раствор и как будто подводя в этих трех словах итог всему своему существованию.

Мистер Беннет махнул на двор, который пестрел и топорщился — напоминая подушечку для булавок — всевозможными игрушками на ветряной тяге: два маленьких человечка пилили бревно, утки хлопали крыльями, на проволоках плавали вокруг шестов рыбки, голландские мельнички и коровы-вертушки медленно вращались на океанском бризе.

— Они никогда не останавливаются, — сказал он. — Одна-две всегда движутся. — Закурив сигарету, он глубоко затянулся.

По обеим сторонам крыльца были разбиты клумбы раскрашенных деревянных цветов: вырезанные лобзиком тюльпаны и маргаритки, розы, склеенные из отдельных деревянных лепестков. Среди деревянных цветов сидели деревянные животные, непрестанно кивая или покачивая крохотными головками. Двигался, казался живым весь садик — взад-вперед, вверх-вниз, из стороны в сторону. Крыша дома щетинилась флюгерами — все сейчас смотрели на восток, — а среди них, закинув ногу на ногу, в рыбацких прорезиненных штанах, сидел фанерный Шалтай-Болтай, словно судья на скамье, и плотоядно ухмылялся на садик через улицу, где миссис Лейми поливала розы. Налетел порыв сильного ветра с океана — и руки Шалтай-Болтая опустились, а затем пружина снова вздернула их вверх; впечатление было такое, будто он торжественно махал им.

Мистер Беннет повернул кран на шланге, провел рукой по, волосам и поднялся на крыльцо. Дядюшка Рой последовал было за ним в дом, потом обернулся к Говарду:

— Думаю, он «насадил» эту чертову прорву вертушек лишь бы позлить старую даму. Отчасти поэтому она меня и ненавидит: за то, что я дружу с Беннетом. Она считает его садик позором для всей улицы. Две недели назад даже пыталась его поджечь. Вот тогда мы и посадили на крышу яйцеголового. Она терпеть не может, когда шельмец день и ночь ей машет. Даже попыталась получить судебный запрет.

— Правда? — искренне удивился Говард. — Она пыталась сжечь дом?

Дядюшка Рой кивнул медленно и убедительно, совсем как Оливер Харди, но при этом усмехнулся, подняв брови, — то самое выражение выдало его вчера, когда он распространялся о флотилии подземных «бьюиков».