Страница 64 из 73
Она впервые увидела живую реакцию на лице агента: глаза погасли, а лицо словно осунулось на глазах.
– Что?
Эдит вскинула брови.
– Вы нездоровы, Бардолф?
Он немедленно взял себя в руки и поклонился.
– Думаю, нам нужно еще не два, а три экипажа, – вставила Лила. – У меня много багажа, а у Сюзанны – целая гора игрушек, которые она не захочет оставить.
Эди улыбнулась.
– Деревня, – пристыженно пояснила мачеха, – это такое чудесное место для прогулок. И как только я узнала, что Сюзанна нуждается в новых платьях, пришлось посетить деревню – чтобы позвать портниху.
– Три экипажа, если таковые найдутся, – приказала Эди. – Мы, разумеется, отправим их обратно, как только доберемся до Лондона.
Лицо Бардолфа приняло странный оттенок старого пергамента.
– Вы совершенно уверены, что здоровы? – повторила она.
– Да, ваша светлость, – ответил он таким уничтожающим тоном, какого она давно не слышала.
Эди кивнула, и он быстро пошел назад по тропинке.
– И как раз когда я уже считала, что он превращается в человека, он вдруг показывает свою истинную натуру рептилии, – заметила Лила. – Но должна сказать, что не знаю никого больше, кто трудился бы так много и усердно. Он встает на рассвете. Такое ощущение, что он вообще не спит.
Снова пошел дождь, и Эди быстро увлекла Лилу в башню. Обе поднялись наверх.
– Кто бы подумал, что Шотландия такая мокрая? Я-то думала, что Англия знаменита дождями. Но в жизни никогда не видела столько воды, как здесь.
– У тебя еще очень уютно, – сказала Лила. – Видела бы ты, какой холод иногда бывает в детской! Я перенесла большинство игрушек Сюзанны в другую комнату, пока…
Она продолжала говорить, но Эди уже не слушала. Представляла, как садится в экипаж. Оставляет башню, Бардолфа, слуг… И Гауэйна.
Положение облегчалось тем, что он не позаботился вернуться или хотя бы написать. Если ее вечно решающий проблемы муж захотел бы спасти этот брак… то вернулся бы.
Лила все время твердила, что у Эди будет другой мужчина, куда лучше. Но каждый раз, когда Эди пыталась вообразить нечто подобное, видела глаза Гауэйна и его взгляд.
Правда тяжелым камнем лежала у нее на душе: она не будет любить никакого другого мужчину, – только Гауэйна. А без Гауэйна у нее остается лишь музыка.
Глава 38
Настала пора возвращаться. Поверхность озерной воды вспарывали дождевые струи. Жестокий ветер взбивал пену у берегов.
Гауэйн рассеянно подумал, что скоро вся эта вода окажется на низменности. Но какая разница? Его планы эвакуации деревень, стоявших на берегу Глашхорри, были готовы, и Бардолф позаботится о том, чтобы при необходимости их выполнили. Наутро Стантон уедет.
Дверь открылась, и Гауэйн резко вскинул голову. Прибыл грум с ежедневным отчетом. Всю неделю Бардолф не написал ни слова об Эди, Сюзанне или даже о леди Гилкрист, хотя он невольно начинал думать о ней, как о Лиле. Трудно ненавидеть Лилу, даже зная, что она не считает его мужчиной.
Герцог все время слышал рыдания Эди:
– Она мне как мать!
Разве он осудил бы жену, исповедуйся она матери?
Но в тот момент его ярость только бы разгорелась сильнее. Глупо ненавидеть матерей, и он понимал это…
Прочитав отчет Бардолфа, Гауэйн позвал грума, прибывшего из Крэгивара. Тот доложил, что в замке никто ни о чем не говорит, кроме как о музыке герцогини.
Гауэйн недоуменно нахмурился.
– Они слышат ее из коридора?
Грум провел в замке всего час-другой, прежде чем вернуться назад. Но насколько ему было известно, ее светлость репетировала каждый день и вовсе не в замке. Он думает, что это место у реки. И всякий мог пойти и послушать.
Эди устраивает концерты для слуг? Сама идея, что лакеи видят ее с расставленными ногами, пожирают ее взглядами, когда она закрывает глаза и покачивается в такт музыке…
В груди открылась зияющая рана.
Ощущение было не новым. Как-то ночью, когда Гауэйну было лет шесть-семь, отец схватил его за руку и так сильно сжал, что мальчик заплакал, хотя прекрасно знал, что нельзя проявлять слабость в присутствии отца. И точно – такое зрелище взбесило герцога. Он сжал руку сына еще сильнее, выкручивая ее так, что Гауэйн снова вскрикнул. И тогда его собака, храбрая верная Молли, залаяла и бросилась на герцога, укусив его за щеку. Это была всего лишь царапина, но заживала она плохо, и его светлость унес шрам с собой в могилу.
Гауэйн до сих пор помнил, как отец схватил Молли за задние лапы и швырнул в бушующую реку. Она всплыла всего однажды и больше не показывалась.
На следующий день он много часов бродил по берегу. Бардолф, в то время еще молодой лакей, должен был приглядывать за наследником. Они шли и шли. Бардолф ни разу не предложил повернуть обратно. И ни слова не сказал отцу о том, что Гауэйн плелся по берегу, громко рыдая.
Они так и не нашли Молли. Ее скорее всего унесло в море. А может, выбросило на берег где-то далеко…
Но Гауэйн этому не верил, хоть и в сказки тоже не верил даже в этом возрасте. Он помнил, как голова собаки исчезла под водой и больше не всплыла.
Воспоминание воскресило боль с такой силой, словно это случилось вчера, хотя, разумеется, это святотатство – сравнивать жену с собакой. Молли была отважным глупым созданием. Она любила Гауэйна и была ему верна. Она не походила на Эди, блуждающий огонек, который не принадлежал ему и никогда не будет принадлежать.
И все же Стантон был словно одержим. Неважно, что сделала и чего не сделала Эди. Он любил ее. А сейчас ему казалось будто от него отрезали часть, жизненно важную часть, просто потому, что он не мог войти в комнату и увидеть жену.
Дворецкий снова открыл дверь, как раз в тот момент, когда Гауэйн отвернулся от залитого дождем окна.
– Ваша светлость, срочное послание от мистера Бардолфа.
Словно молния прошила Гауэйна – от корней волос до кончиков пальцев на ногах. Нет ничего срочного, кроме смерти.
Смерть – это всегда срочно.
Он вскрыл письмо так быстро, что кусочек бумаги оторвался и упал на пол. Он прочитал письмо. Прочитал снова. Прочитал в третий раз. Бардолф, должно быть, ошибся! Эди не могла оставить его! О чем она только думает! Она не может оставить его! Они женаты!
Да, сам Гауэйн подумывал оставить ее. Но эта мысль испарилась через двадцать минут после отъезда из замка. С самой первой ночи, когда он лежал в гостинице по пути в Хайлендс, потребовалось немалое усилие воли, чтобы не вернуться в замок умоляя жену пустить в свою постель.
Его взгляд снова упал на бумагу, зажатую в руке. Лила, Сюзанна и Эди уезжают втроем. Вся его семья. НЕТ!
Стантон отбросил письмо и вылетел из комнаты.
– Конечно, ваша светлость, – с поклоном сказал дворецкий минуту спустя, – экипажи будут готовы с самого утра.
Гауэйн выглянул в окно. Несмотря на первую половину дня, небо было уродливо серым.
– Я уезжаю сейчас.
Дворецкий потрясенно моргнул.
– Я могу приготовить экипаж через два часа… час… без вашего камердинера?
Последнее слово больше походило на кваканье, но Гауэйн уже шагал по коридору.
Он велел поставить лошадей в конюшнях по всей дороге. Если ехать без остановки, меняя коней, он будет в Крэгиваре через тридцать часов – может, чуть больше.
Через четверть часа он был тепло одет и с раздражением наблюдал, как старший конюх проверяет седло.
– Конь не любит дождя, – сказал он. – Может испугаться, так что будьте осторожнее, ваша светлость.
Ну уж нет. Гауэйн в жизни не падал с коня. Никогда.
Но все когда-нибудь бывает впервые…
Через три дня Эди, наконец, сдалась и спросила Бардолфа, уведомил ли он герцога об их отъезде. Бардолф ухитрился передать одним поклоном, что не одобряет продолжительного отсутствия Гауэйна, что было по какой-то причине неким утешением.
Наутро земля промокла насквозь и стала рыхлой от вершины холма до башни. Река стала шире, а течение – быстрее. Она больше не была похожа на жирную ленивую змею. Теперь она мчалась. Мчалась вперед. Ее бормотанье стало громким разговором и фоном для музыки Эди.