Страница 42 из 73
Губы Гауэйна сжались, но, к удивлению Эди, он не возразил. Вместо этого он решил, что будет лучше потерять день, чтобы она играла до обеда. А потом еще раз – до ужина. Все это время слуги сновали в гостиную и обратно, выполняя бог знает какие работы, пока она не собрала всех (в количестве восемнадцати человек) и объявила, что всякий, кто еще раз прервет ее игру, будет немедленно уволен.
Эдит позволила себе задержаться взглядом на Бардолфе, просто так. Из чистого удовольствия.
Она увидела достаточно, чтобы знать: Бардолф составляет единое целое со слугами Гауэйна, но угроза ему, пусть и совершенно бесполезная, заставила всех почувствовать, что она, наконец, обретает уверенность, чего, по мнению Лилы, ей так не хватало.
– Что мы будем делать с твоими репетициями завтра? – спросил Гауэйн за ужином.
– Я была бы чрезвычайно благодарна, если бы ты смог оставить мне еще два часа днем. Виолончель звучит в закрытом экипаже чересчур громко, и ты не сможешь расслышать отчеты.
Это была пустая угроза, потому что Эдит, разумеется, ни за что не сумеет достичь нужного равновесия в движущемся экипаже. Но она полагалась на абсолютную неосведомленность Гауэйна о струнных инструментах.
– Мы выедем на час раньше и прибудем на час позже, – решил герцог.
Эди заметила, что это его способ расправляться с препятствиями. Оценивать, расправляться и идти дальше. Ежедневные отчеты из поместья представят определенную проблему, и Гауэйн без всякого раздражения обошел препятствие.
Бардолф не разделял деловитости Гауэйна. Судя по всему, он сцепил зубы, поэтому Эди подарила ему солнечную улыбку, чтобы окончательно вывести из себя.
– Уже почти середина лета. Не возражаю против репетиции в открытом поле, – заявила она.
– Мы можем сделать лучше, – предложил Гауэйн. – Остановимся в Пиклберри, – велел он Бардолфу. – Думаю, ее светлости понравится играть в Мерчант-Тейлорз-Холле. Пошлите кого-нибудь вперед проверить, свободен ли он, и пожертвуйте соответствующую сумму на благотворительные цели.
Днем экипаж остановился на крохотной городской площади. Гауэйн проводил жену в ратушу и поставил лакея перед дверью, чтобы никто ей не помешал.
Эди взялась за виолончель с совершенно очевидной целью. Если она посвятит Боккерини два часа упорного труда, не будет так маяться в экипаже. И она решила захватить с собой ноты, чтобы просмотреть несколько раз, как Гауэйн свои папки.
Полчаса спустя герцог по-прежнему сидел на скамье, закинув руки на спинку, глядя в потолок. Эдит доиграла последнюю ноту, и он медленно опустил подбородок.
– Ты закончила?
Было ли это ее воображение или в его голосе звучало сожаление?
– Нет, – твердо ответила она. – Я использую каждую секунду дарованных мне двух часов.
Но Эди устала от Боккерини. Поэтому подняла смычок и заиграла первые ноты канона «Даруй нам мир».
Когда последняя нота замерла, она начала с начала. Слишком бездумно сыграла третью и четвертую части. Ей нужен сердечный покой.
Но ее смычок знал правду, и Эди снова начала спешить. Сейчас в ее душе и сердце не было места покою.
Гауэйн по-прежнему смотрел на потолочные балки, и она могла видеть лишь сильные линии его челюсти.
Обычно Эдит целиком погружалась в музыку. Но на этот раз позволила музыке быть аккомпанементом, пока любовалась мужем: стройной колонной шеи, широкими плечами и отблесками красного в волосах. Его поразительным блеском. Логическим мышлением – его неотъемлемой частью. Тем, как он умел править своей империей, не повышая голоса. Тем, как сумел изменить свою жизнь во имя ее страсти к музыке.
Эди повезло. Ей так повезло… если не считать одного.
Ее взгляд скользнул по его широко расставленным ногам. Казалось порочным глазеть на него, пока он поглощен музыкой.
Когда мелодия закончилась, Эдит сразу перешла к сонате Телемана, надеясь не потревожить Гауэйна. Его глаза были закрыты, так что он, возможно, дремал.
Она впервые задалась вопросом: каково это будет – лизать его?! Она так живо представила узоры, выведенные ее языком на плоском животе, а может, и ниже…
Когда Эди была на последних тактах, Гауэйн открыл глаза, встал и потянулся. Она ощутила, что огненные искры пролетают сквозь нее в одном ритме с музыкой. Если бы только они могли быть все время вместе, без Бардолфа и отчетов…
Она медленно отняла смычок от струн.
Глава 25
Уже через неделю Гауэйн исполнился уверенностью, что теряет разум. Эди проводила целые дни в углу экипажа с нотами на коленях. В какой-то момент она удивленно заявила, что теперь поняла его способ путешествия.
– Обычно я сидела в карете и смеялась над шутками Лилы, пока отец скакал рядом с экипажем. Но даже без инструмента я сумела добиться удивительного прогресса с этими нотами!
Она тут же склонилась над тетрадью, и Гауэйн едва сдержался, чтобы не выкинуть проклятые ноты в окно.
Она, может быть, и сосредоточилась, а вот он не мог. Не мог не смотреть на нее. Часами, днями и милями изучал все – от тонкого маленького носика до крошечной ямочки посреди нижней губы. Когда Эди натыкалась на сложное место в нотах, прикусывала губу ровными белыми зубками… Гауэйн хотел укусить ее за эту губу. Хотел броситься перед ней на колени и задрать юбки. Толкнуть на сиденье и…
Будь все по-другому, Гауэйн бы уложил Эди на сиденье и зацеловал с головы до ног. Он бы лег на спину и поднял ее на себя. Он бы…
Не слишком приятно, когда желание целыми днями пожирает тебя, тем более если прекрасно знаешь, что жена не разделяет твоих чувств.
Бедной Эди тяжело приходится с ним. Гауэйн знал это. И все же знание не останавливало его, потому что похоть неизменно брала верх. Каждый раз, закрывая глаза, он видел ее длинные белые ноги и роскошную полную грудь.
Она сидела здесь, в углу экипажа, жуя кончик карандаша и время от времени делая пометки в нотах. Она совершенно не замечала его, а он едва дышал от силы своего голода.
Понимая, что причиняет боль Эди, Гауэйн чувствовал себя животным. Второй, третий, четвертый разы… она словно каменела, когда он входил в нее, а с губ срывалось нечто вроде плача, от которого он холодел.
И все равно он жаждал вонзаться в ее тепло. Простой взгляд на ее склоненную шею, и похоть обжигала чресла.
И все же ее удовлетворение было так незначительно и слабо по сравнению с тем, как загоралось его тело, содрогаясь, когда он отдавал все, что у него было.
Она…
Эди оставалась для него тайной, загадкой. Даже до того как у нее начались регулы, он старался отделаться от фантазий на тему того, как однажды она поднимет юбки и соблазнит его. Станет объезжать, несмотря на толчки экипажа.
Эди это не нужно. Она чинно оставалась под ним, когда они занимались любовью. Замирала при звуке шагов в коридоре. Гауэйн не мог представить, что она позволит ему ласки при свете дня, в экипаже.
Но Гауэйн тут же вспомнил, как Эди трепетала, когда он касался ее после бала у Шаттлов. Тогда она думала, что он потерял чувство юмора, но теперь он мог сказать, что и она потеряла что-то.
Возможно, такова природа брака. Начинаешь с того, что очарован чувством юмора и реакцией на ласки… а потом вмешивается реальная жизнь.
Но все в нем восставало против такой теории. Чувственная Эди, которую он впервые встретил, не могла исчезнуть, оставив вместо себя женщину, безразличную к любовным ласкам.
Гауэйну было бы ничуть не противно заниматься любовью во время ее регул. Но Эди была брезглива. Ему становилось неприятно, когда она вытирала его простыней, как вспотевшую лошадь.
Это лишний раз подчеркивало, что их интимные отношения потерпели полный крах.
Крах!
Стало легче, когда Гауэйн признал это, пусть только себе. Что-то шло не так. Не так, как он надеялся… как описывали поэты. Даже на пике наслаждения он чувствовал себя так, словно Эдит делает ему одолжение. Стантон даже подозревал, что, пока он содрогается над ней, она думает о музыке.