Страница 33 из 73
– Я пошлю вперед грума, снять нам номера в гостиницах. Нужно немедленно отправляться в путь, если мы хотим успеть добраться до Стивенеджа вовремя и успеть к обеду.
Стантон выступил вперед, и она рассеянно отметила, какие у него прекрасные глаза.
– Доброе утро, жена, – прошептал он, возвышаясь над ней.
Эди осталась в дверях, чувствуя, что такая позиция означает ее нежелание вернуться в постель, на случай если он предполагал что-то в этом роде.
Он сжал ее лицо ладонями и поцеловал так сладко, что у нее ноги подогнулись.
– Если бы только… – начала она, глядя на него, когда он отстранился.
Он провел пальцем по ее щеке:
– Если бы только… что?
Но она не могла продолжить: «Если бы только дети получались от поцелуев…» – поэтому привстала на носочки, поцеловала его и ретировалась обратно в ванную.
Уже через час они были в пути. Эди была удивлена, когда мистер Бардолф, агент Гауэйна, сел в их великолепный герцогский экипаж и деловито пожелал им доброго дня. Сама Эди предпочла бы отправить его в другой экипаж, но момент, когда она могла сделать это, не показавшись неучтивой, уже прошел.
Дело было не в отсутствии места. Хотя четыре экипажа уже выехали, еще один, который должен был последовать за ними, вместил поверенного, двух управляющих поместьем и ее горничную. Эди объяснили, что мужчины будут по очереди консультироваться с Гауэйном. В одном экипаже лежала ее виолончель, под присмотром Трандла, камердинера Гауэйна.
Она надеялась, что сумеет поговорить с мужем, и даже думала, что наберется храбрости описать все, что чувствовала прошлой ночью. Она очень плохо спала, но страх уже немного прошел, и ей бы очень хотелось обсудить это с герцогом.
Очевидно, Эди не могла затронуть эту тему в присутствии Бардолфа.
– Это все равно, что Звездная палата, – уведомила она Гауэйна, когда тот вошел в экипаж, развеяв ее надежды. – Словно ты правитель небольшого государства.
Бардолф откашлялся и еще до того, как экипаж успел свернуть за первый угол, открыл три-четыре папки и принялся монотонно докладывать о пшенице, которая растет только зимой.
Более того, Гауэйн вел себя так, словно все происходившее вполне нормально и говорить о делах наутро после женитьбы и слушать, как Бардолф распространяется об акрах пшеницы, – в порядке вещей.
– Вы действительно должны так детально обсуждать это? – спросила Эди через час. Лондон лежал позади. А Гауэйн и Бардолф перешли к корзинам масла и бидонам молока. Или жира. Или еще чего-нибудь.
Бардолф остановился. Она вдруг заметила, что его нос похож на контрфорс собора.
– Да, – ответил Гауэйн. – В поместьях очень многое пропадало зря, прежде чем мы создали систему, при которой можно видеть баланс между тем, что вкладывается в землю, и тем, что от нее получаешь.
– Пытаешься предупредить воровство?
– Это одна из целей. Но важнее всего убедиться, насколько эффективна та или иная методика на том или ином поле, и при необходимости применить ее в других местах.
Эди кивнула и снова погрузилась в молчание. Цифры пролетали мимо ушей, а Бардолф костлявыми пальцами переворачивал страницу за страницей. Она возненавидела голос агента, сухой и резкий. И за все это время он ни разу не улыбнулся.
Когда Стантон начал перечислять ловушки на угрей в одном поместье и сравнивать их с ловушками на угрей в другом, Эдит не выдержала:
– Гауэйн, мы остановимся на обед?
Он слушал Бардолфа, иногда отдавая указания или приказ, хотя в то же время просматривал очередную папку.
– Конечно. Мы будем в Стивенедже ровно через полтора часа. На завтрак отведено три четверти часа.
– Его светлость так часто путешествует из Лондона в Крэгивар и обратно, что мы составили весьма точный график на всю поездку, – пояснил Бардолф.
– Точный график? – повторила Эди.
Бардолф закивал, как щелкунчик.
– Мы едем по Грейт-Норт-роуд, а не по Олд-Норт-роуд, поскольку она в лучшем состоянии и там происходит меньше дорожных аварий. Его светлость терпеть не может, когда его задерживают, какова бы ни была причина. В гостиницах, где мы останавливаемся, стоят в конюшнях наши лошади, и мы можем легко их поменять.
– Прости за рутину, – вставил Гауэйн с отеческой снисходительностью в голосе, действующей ей на нервы. – Тебе ужасно скучно?
– О, скучать из-за перечисления ловушек на угрей? Никогда! – заверила она. – Продолжайте! Итак, в одном поместье ставят ловушки ночью. А что, время суток как-то влияет на урожай угрей, если можно так выразиться?
Бардолф снова принялся за отчет, казалось, не заметив сарказма в голосе Эди. Она смотрела в окно на пролетающие поля, потому что, если повернется лицом к своим спутникам, не сможет не наблюдать, как губы Бардолфа выговаривают слова и при этом почти не шевелятся.
Когда они добрались до «Лебедя» в Стивенедже, их провели в отдельную гостиную, где уже ожидал горячий завтрак. Минут через сорок, когда Эди размышляла, не стоит ли шокировать Гауэйна, отпустив лакеев, в комнату вернулся Бардолф.
Через минуту тарелки убрали со стола.
– Я еще не доела форель, – заикнулась было Эди, но поздно: тарелки были подняты прекрасным синхронным жестом и мгновенно исчезли. Принесли чайный сервиз.
– Бардолф, – расстроился Гауэйн, – похоже, ваш приказ был преждевременным.
– Неважно, – буркнула Эди, выбрав кусочек фрукта.
– На будущее, запомните: нужно спрашивать ее светлость, прежде чем что-то убирать, – объявил Гауэйн.
Эди думала, что это само собой подразумевается. Но похоже, ее постепенно вводили в жизнь монархического государства, где был только король и никакого консорта. Поклон Бардолфа дал это понять достаточно ясно, как и его замечание три минуты спустя. Он заявил, что, для того чтобы придерживаться расписания, им следует вернуться в экипаж.
Она подумывала ехать вместе с Дживзом, поверенным Гауэйна, казавшимся славным человеком, но оказалось, что на этот раз он тоже садится в их экипаж.
Поэтому Эди забилась в угол, пока все трое без конца обсуждали дела. К тому времени, как они достигли назначенной остановки в «Пустом коконе», где собирались остаться на ночь, она чувствовала себя так, словно ее молотили кулаками. А между ног все горело и ныло, что было крайне неприятно.
Гауэйн взял руку жены и повел ее в «Георгия и Змея», но она остановила его.
– Взгляни на это, – попросила Эди, показывая на крышу.
Солнце садилось, и его лучи тянулись от горизонта, как медная проволока, окрашивая черепицу в темно-красный цвет.
– Никаких признаков дождя, – констатировал Гауэйн.
Она попыталась снова:
– Смотри, каким прекрасным цветом окрасило солнце крышу, а ласточки разрезают воздух, словно…
– Словно что? – спросил он.
– Словно они слушают Моцарта. Словно лучи – это музыкальные отрывки. Это должен быть Моцарт, судя по тому, как они взмывают вверх и падают вниз. – Она крепче сжала руку мужа: – Вон там! Видишь вон ту птицу? Она танцует.
Эди подняла глаза. Гауэйн улыбался ей, вместо того чтобы смотреть на ласточек. Его глаза были темными и жадными.
– Ты права, – сказал он рассеянно. – Ласточки танцуют.
Он прижал палец к ее нижней губе, и Эди ощутила странную дрожь внизу живота, как и всякий раз, когда муж смотрел на нее вот так. Словно хотел съесть. Словно хотел облизать с ног до головы, как обещал тогда, на свадьбе.
Стоя в меркнущем медном свете заходящего солнца, Эди думала о том, как приятно, должно быть, когда тебя облизывает мужчина, похожий на Гауэйна.
Она уже хотела сказать это вслух, когда Бардолф выступил вперед и скрипуче откашлялся. Дома слугами управляла Лила, и Эди только и слушала жалобы мачехи. Даже если учесть годы выслушивания жалоб на слуг, Эди понятия не имела, что делать в подобных обстоятельствах.
Если она станет возражать против присутствия Бардолфа в экипаже и вообще в их жизни, Гауэйн, скорее всего, откажется ее слушать. У нее не было такого чувства, что это ЕЕ слуги: словно она сама каким-то образом присоединилась к челяди Гауэйна. Мало того, у нее возникало неприятное ощущение, что Бардолф выше ее по рангу.