Страница 71 из 228
О ФИНВЕ И МИРИЭЛЬ. ВЕК ОКОВ МЕЛЬКОРА.
…Полторы сотни лет… Теперь он не был так чудовищно одинок: все чаще Намо приходил в его темницу, чтобы говорить с ним. Тем тяжелее и страшнее было каждый раз снова оставаться одному.
На этот раз тяжелая дверь не скрипнула, но он ощутил чужое присутствие раньше, чем поднял глаза.
Тонкая фигурка замерла на пороге: не темная – серебристо-мерцающая, как лунный свет, и он вскочил на ноги прежде, чем осознал, что – ошибся.
– Мириэль… – с трудом глухо выговорил он. – Что нужно прекрасной королеве Нолдор от пленного мятежника?
Видение заколебалось, словно готовое растаять, но в голосе говорившего было больше боли, чем насмешки, и она ответила:
– Не называй меня так. Назови… как прежде.
– Как?
– Тайли. Разве ты не помнишь… Мелькор?
– Тайли… Я помню все. И – всех. Но как ты пришла сюда?
– Для души в Мандосе нет преград… Мелькор. И для памяти…
– Ты помнишь? – он жадно вглядывался в ее лицо.
– Помню. Тебя… – серебристая фигурка качнулась, словно хотела приблизиться. – У тебя волосы совсем седые…
Он промолчал. И вдруг страшная мысль обожгла его: ведь живой не может прийти в Чертоги Мертвых! Неужели ее – тоже?!..
– Как ты оказалась здесь?
– Они говорят – я уснула… Я… ушла; мне было так тяжело… Воздух жжет, и свет… Но покидать сына… Феанаро, он так похож на… на нас… и – Финве… ведь он любит меня; и я…
Его лицо дернулось, когда он услышал ненавистное имя. Конечно, ведь она – его жена… жена того, кто вынес приговор последним из ее народа!.. какая насмешка… Знал ли сам Финве, кого взял в жены?
– Ты словно ненавидишь его… Мелькор, – в голосе-шорохе – тень печального удивления. – Ты был другим. Ты не умел ненавидеть.
– Думаешь, так можно научить любить? – он поднял скованные руки но, увидев боль на полупрозрачном лице, мягко прибавил. – Прости.
Она снова заговорила о Финве:
– Он такой светлый, открытый – как ребенок… Мне иногда казалось, что я старше его; хотелось помочь, защитить… Разве можно его, такого, ненавидеть?
«Защитить… Вот как…»
Он долго молчал, потом сказал задумчиво:
– В чем-то ты, может, и права. Можно сказать и так… Испуганный ребенок…
Его руки невольно сжались в кулаки, глаза вспыхнули ледяным огнем:
– Не могу, Тайли!.. Не могу…
– Мой Учитель не умел ненавидеть, – повторила она, и он понял, почему каждый раз она с такой запинкой произносила его имя. – Я понимаю… иногда его лицо становилось таким странным… это тень твоей ненависти. Что он сделал тебе? – она прижала узкие бледные руки к груди, посмотрела почти с мольбой. – Что он мог сделать тебе?
«Конечно. Ты же не знаешь, не видела этого».
– Мне? – он не удержался от сухого смешка. – Мне он ничего не сделал. Даже пальцем меня не коснулся.
– Но все же ты ненавидишь его… И сына – его сына – ты тоже станешь ненавидеть?! – с отчаяньем выдохнула она.
– Ты пришла, чтобы просить за них? Нет, я не возненавижу твоего сына, Тайли, – его голос дрогнул, но тут же вновь обрел прежнюю твердость, зазвучал жестко, почти жестоко. – Но не проси, чтобы я простил твоего супруга, королева Мириэль!
Мерцающая фигурка опустилась на колени.
– Не понимаю, – обреченным шепотом, – не понимаю…
– Ты помнишь, что стало с твоей сестрой?
– Ориен… да… ее убили… и Лайтэнн тоже…
– А потом?
– Я не помню… – она смешалась, поднесла прозрачную руку к виску. – Не помню… Не знаю… Я спала… Потом Владыка Ирмо взял меня за руку, и я пошла с ним… Он был почему-то таким печальным… Был свет, и цветы – много цветов… красивые… другие. Не как… дома. Королева Варда улыбнулась мне и сказала – как ты прекрасна, дитя мое… Я так растерялась, что даже забыла поклониться… А он… Его я увидела в Садах Ирмо. Он был такой красивый…
«Верно, красив. Это я помню. Высокий, стройный, сероглазый…»
– …в короне из цветов… Мы смотрели друг на друга – как будто вокруг и не было никого… Потом мы часто виделись, и однажды я сплела ему венок из белых цветов, и он…
– Нет!..
Она вздрогнула и отшатнулась. Он стиснул до хруста зубы, сжал седую голову руками:
– Нет, нет! Только не это… Не так…
– Что с тобой?
«Нельзя говорить… Душа так беззащитна… но как объяснить по-другому? как сказать – да, я не должен ненавидеть Финве, да, не он – главный виновник, да, он не понимал, что творит, он был как испуганный ребенок – но я не могу простить его, не могу забыть те слова, не могу… Пусть я несправедлив, но быть справедливым – выше сил. Может, я так и не перестал быть богом, но не могу остаться беспристрастным. Велика же твоя любовь, дитя: ведь ты пришла не затем, чтобы узнать, что случилось с твоим народом, почему убили твою сестру, где твой брат – пришла просить за Финве…»
Он молчал. Она долго ждала ответа, потом скользнула к двери, но обернулась на пороге и спросила как-то беспомощно-удивленно, словно впервые задумалась об этом:
– Мелькор… Почему ты – здесь? Зачем тебе сковали руки?
Он поднял на нее глаза – и внезапно, не выдержав, хрипло и страшно расхохотался.
Она исчезла – легкий утренний туман под порывом злого ледяного ветра, – а он все смеялся, пока смех не перешел в глухое бесслезное рыдание – и умолк.
«Спроси у моего брата, почему я здесь. Спроси у Ауле, почему у меня скованы руки. Спроси у Тулкаса, как погиб твой отец. Спроси у Ороме, почему убили тех, кто сопровождал вас. Спроси у своего мужа, как умер Ахтэнэр, твой брат!»
…Ахтэнэр – черные с золотыми искрами глаза, черные с отливом в огонь волосы, дерзкий и насмешливый… Знал ли будущий Король Нолдор, что обрек на смерть брата той, которая стала его возлюбленной супругой? Наверно, нет; и она не знала…
А Манве, должно быть, радовался этому союзу: как же, сумел исправить зло, содеянное негодяем-отступником, выиграл битву за юную душу, смог излечить ее! И сколько еще таких детей в Валиноре? Детей ведь не стали убивать, Великие милосердны: зачем казнить, если можно приказать забыть…
Ирмо медленно шел среди теней и бликов, шорохов и отдаленного звона падающих капель росы. Там, где проходил Владыка Снов и Грез, Сады обретали новую, целительную силу. Медленно, в задумчивости шел он, словно скользя над травой, не оставляя и легкого следа на земле. Говорили, что Сады – часть самого Ирмо, его сила и разум. Наверное, это было правдой – он ощущал Сады, как самого себя. И сейчас дергающая боль в виске вела его туда, где от чьего-то горя умирали травы.