Страница 197 из 228
– Хаги, я хотел сказать тебе…
– Я знаю, – она постаралась, чтобы ее ответ прозвучал спокойно. – Я знаю, ты уходишь, Дайо…
У нее все внутри похолодело: как вырвалось это – «Дайо».
– Что делают у вас, когда хотят взять девушку в жены?
Она вскинула на него глаза, веря – и не веря его словам, а он заговорил быстро и горячо:
– Постой, молчи, я должен сказать… Я люблю тебя, Хаги. Я не могу остаться и хочу, чтобы ты ушла со мной.
Слезы брызнули из ее глаз:
– Дайо… ох, Дайо, как же… ты не знаешь, ведь я… я так некрасива… разве я тебе пара?
– Это неправда, Хаги; твои глаза – как черные звезды, твой голос звонче лесного ручья, чище родниковой воды, твои руки – как крылья маленькой птицы. Твоя душа яснее звезд, и я люблю тебя, – он смотрел ей в глаза и улыбался своей открытой доверчивой улыбкой.
Она вскочила, высвободив руки.
– Постой… постой, я сейчас…
– Андар! – крикнул Дайолен. Ученик появился мгновенно, встревоженно глядя на менестреля. Хаггинн вернулась, неся деревянную чашу с вином. Серьезная как маленькая девочка, впервые надевшая взрослое платье. Дайолен встал.
– У нас говорят: я хочу пить с тобой из одной чаши теперь и всегда. Да будут свидетелями мне люди и эта земля, хлеб, вода и огонь очага: я беру тебя в мужья, – она отпила глоток вина, потом положила на чашу руку Дайолена. Тот принял ее и медленно проговорил:
– Перед Артой и Эа, Звездами, Луной и Солнцем говорю я: отныне ты жена мне, и быть нам вместе – в жизни и смерти.
И отпил вина.
– Да будет так, – тихо откликнулся Андар.
…Странная была свадьба. Не было на ней гостей. Только дети, откуда-то прознав все, пришли к своей подруге с гирляндами полевых цветов в руках, а потом, притихнув, сидели за столом и слушали песни Дайолена… Они же, видно и разнесли весть по селению.
Их провожали взглядами: кто-то с радостью, кто-то с насмешкой, кто-то с удивлением или с завистью. И Хаггинн вздрогнула, услышав сладенько-ядовитое:
– Повезло, что и говорить! Только слепой и мог взять в жены такое чучело!
Она обернулась, встретив насмешливую улыбочку местной красавицы; стиснула маленькие кулачки, готовая броситься на обидчицу. И тогда спокойно и грустно заговорил Дайо, ее Дайо:
– Такая юная – и такая жестокая… – он смотрел в лицо девушке, и та невольно заслонилась рукой от его взгляда. – Ты права, мои глаза слепы; но у тебя слепое сердце, а потому я вижу дальше, чем ты. Я вижу то, что скрыто от вас, и не стыжусь сказать перед всеми: она прекрасна, мой соловей, моя крылатая песня, а твоя красота – лишь блистающая оболочка, позолоченная скорлупа пустого ореха. Пройдут годы, красота поблекнет, и что останется у тебя? Холеные руки, не знавшие труда, и слепое жестокое сердце… Мне жаль тебя.
Так они ушли, и никто не бросил им вслед злого слова. И люди помнили горькие рассказы слепого менестреля. И вспоминали дети добрую веселую Хаггинн и странные летящие песни Дайолена.