Страница 184 из 228
И оборвалось видение, оставив лишь память этого лица, которое – он знал – не забыть уже никогда. Осталась боль, и была она – надеждой.
На миг лицо Проклятого стало беззащитным и растерянным. Но некому было увидеть это: Валар сидели, не поднимая глаз, как безмолвные статуи.
И вот – восстал с трона Король Мира, и так сказал он:
– Скорбь переполняет душу мою. Видите вы, Великие, и ты, Мелькор, как тяжело мне говорить это, но должен я ныне возвестить волю Единого, Отца нашего, да слышат все приговор Его…
– Остановись, Король Мира! – голос Ирмо прозвучал неожиданно сильно и звучно. – Ты забыл о моей просьбе!
– Не всякую болезнь лечат огнем и железом… – прошептала Эстэ.
– О Манве! – Ниенна вновь поднялась со своего трона. – Прислушайся к словам брата моего и его супруги! Вспомни, раны Мелькора не заживали сотни лет, неугасимая боль терзает его… Так пусть они исцелят душу и тело его!
– Сестра моя, – заговорила Йаванна мягко и печально, – зло сковало душу его, ни искры добра не осталось в нем. Раны его суть кара Отца нашего; не нам решать, истек ли срок, отмеренный Отцом. Воля Единого священна, сестра моя.
– Не довольно ли этой кары?! – отчаянно выдохнула Ниенна.
Манве тяжело вздохнул.
– Выслушай меня, сестра наша, и вы, Великие. Арда – дом Элдар и Людей, в ней не место Валар. Не место и ему. Мне горьки эти слова, но должен сказать: даже здесь сеет он рознь, и нет более единства среди Валар. Быть может, это не его вина, но такова недобрая сила его… Потому – слушайте слово Единого: да будут навеки скованы руки непокорного, дабы не мог он более вершить зло. В остальном же не нам судить его – мудры и справедливы слова твои, сестра наша. Там, за гранью Арды, пусть вершит над ним суд Отец Всего Сущего. Покорись же воле Единого Творца, брат мой, ибо в Его руки предаем мы ныне тебя – да властвует Он вечно в Эа.
Торжественно и печально прозвучал голос Короля Мира. В глубине души Манве надеялся, что его старший брат будет молить о пощаде. Он готов был даже смягчить участь осужденного, если бы увидел отчаяние и раскаяние в глазах Проклятого, и впервые взглянул на Мелькора.
«Вот чем обернулись твои слова, Король Мира… Глупец, я поверил тебе, – тяжело думал Намо, – и ты не солгал мне, нет!.. ведь не ты будешь приводить в исполнение приговор… Что я наделал!.. Беспристрастный судья… чаши весов… И вот – моя сестра не побоялась сказать правду в глаза Королю Мира, а я молчал, как последний трус, оправдывая себя тем, что я пристрастен, что не могу вершить высшую справедливость… Теперь молчи, молчи, жалкая тварь, не смей своим запоздалым раскаяньем, своей трусливой жалостью унижать его! Будь я проклят…»
Манве встретился глазами со своим старшим братом. Что ждал он увидеть? Униженную покорность сломленного врага? Безумный ужас? Мольбу о снисхождении? Бессильную ненависть?
Ничего этого не было.
И никогда, никому не посмел Король Мира открыть, что увидел он в этих глазах.
Манве спрятал искаженное лицо в ладонях. Со стороны казалось, что он не может сдержать слез – столь безгранична и величественна была его скорбь, столь трогательна и искренна, что Йаванна едва не заплакала сама…
Что-то новое, чужое, страшное проснулось в душе Короля Мира. Перед этим он был бессилен. Сорвалось, как бешеный зверь с цепи – где его решимость вершить праведный суд? Где беспристрастность непогрешимого судьи? Страх – страх, который он всегда испытывал перед своим братом, страх, который таился в глубине души, вырвался на волю, и внезапная мысль обожгла его. Нет, нет, чудовищно! Невозможно! Но перед этим вторым "я" бессилен был Король Мира. Страх вопил в нем – да! Ты прав – да, да, да! Отдай приказ, сделай это! Не ради себя – что, если кому-нибудь еще придется пережить такое? Ведь ты заботишься не о своем благе – о других! Ты не можешь свершить ничего, противного воле Единого, – мягко шептал страх, – значит, и это Его воля. Можешь ли ты отличить свои мысли от тех, что вложил тебе в сердце Отец? Разве, по сути, они не одно? – увещевал страх. – Вспомни, ты поймешь, такова воля Единого! Вспомни…
– …Слишком уж много ты видишь!
«Слишком много видишь, чудовище, проклятый, Проклятый! Слишком много, ненавистная тварь с жуткими глазами, слишком!»
И последняя преграда, сдерживавшая ненависть Короля Мира, рухнула.
Его вели к чертогам Ауле, когда он увидел Шестерых. И сжалось его сердце: он понимал, что с ними сделают. Он не просил милосердия к ним – слишком хорошо помнил, что было с Эльфами Тьмы. И нечем ему было заплатить за них, хотя готов был отдать всю кровь до капли, чтобы жили – они. Да они и не приняли бы такого дара.
И маленькая Ити произнесла то слово, что означало – приговор для каждого из них:
– Учитель…
Он обернулся – резко, словно его ударили. «Девочка, что ты делаешь? Что ты говоришь?! Ведь это неправда, вы не были моими учениками! Зачем ты? Чему я научил вас?»
И в то бесконечное мгновение в глазах Шестерых он прочел ответ.
«Мы научились видеть», – сказал Золотоокий.
«Мы постигли суть равновесия», – сказал Айо.
«Мы стали творцами», – сказал Охотник.
«Мы познали скорбь и радость мира», – сказала Ити.
«Мы узнали жалость, – сказала Воительница, – мы поняли, что есть что-то дороже жизни».
«Мы изведали цену чести и бесчестья», – сказал Воитель.
«Мы делили с тобой радость творения, – сказали они. – У тебя и у нас один путь. Мы разделим и твою судьбу».
Тулкас зло подтолкнул его в спину. Он отвернулся и медленно пошел вперед. И вздрогнул, когда вслед ему прозвучал ясный и звонкий голос Золотоокого:
– Благодарим за все! Будь благословен, Крылатый!
Эльфы – дети Илуватара. Майяр – народ Валар. Если первые могли заблуждаться, если их судили Эльфы, то с этими было куда серьезнее. Могучие, почти равные Валар… Надо было наказать их примерно, дабы другим неповадно было. Или заставить раскаяться. Как Оссе. Чтобы не осталось в Арде, тем более, в Валиноре, и следа мысли Проклятого. И опустил веки Владыка Судеб. Намо был бессилен спасти их. Страх и ненависть – почти неодолимая сила. И приказал он своим ученикам приготовить ложа, числом шесть, в том покое, где лежал Глашатай…