Страница 39 из 95
Сознание возвращалось медленно и как-то неравномерно. Самым первым вернулся слух. Над ухом бубнили голоса, вызывая, почему-то, тревогу. Я попыталась дернуться, отодвинуться от них и не смогла – шевельнуться не хватало сил. От мгновенного прилива паники я внутренне заметалась, и снова провалилась в вязкую тьму.
Во второй раз вернуться в сознание получилось уже лучше. Вместе со слухом в этот раз возвратилось еще и обоняние. Наверное, у меня вырабатывался опыт. Появлялся, так сказать, навык по прихождению в себя.
Голоса по-прежнему негромко звучали где-то рядом со мной, но теперь я различала еще и запахи. Резкие запахи, ворвавшиеся в ольфакторную тишину, неожиданно успокоили – лекарств, дезинфицирующих средств, чего-то еще, уверенно связанного мной с больничным крылом, лазаретом и целителями. Я в лазарете. Это хорошо. Почему хорошо, я сказать бы не могла, но от этого факта мне точно стало легче. Спокойней. Настолько, что надоедливые голоса наконец-то разделились на слова:
– Динамика положительна, периоды бессознательного состояния сокращаются, она постепенно возвращается к нам. Поверьте, не стоит беспокоится – все, что ей нужно, это время.
Кто-то хмыкнул, выражая недовольство временем как целителем, и я невольно согласилась – могло бы лечить и побыстрей. И утекла в беспамятство.
В третий раз очнулась я не сама – меня разбудили голоса. Кто-то назвал меня по имени. Я не могла сообразить, как именно меня зовут, но в том, что меня позвали, была уверена точно.
– А характер у девчонки есть, – отметил мужской голос.
– Еще какой, – отозвался голос, принадлежавший женщине. – Была бы в ней хоть капля благородной крови, можно было бы подумать, а так… Нет, дорогой, я против, категорически.
– Дорогая, я же не спорю. Просто отмечаю, что характера мисс Сеймур не занимать.
Голоса помолчали, и женский твердо, будто решившись, произнес:
– Надо пресекать.
Мужской голос ответил молчанием. Но очень согласным.
– Господа, вы увидели всё, что хотели? Будьте любезны покинуть палату!
Мама! Мамочка!!! Этот голос я узнала, я помнила, и, рванувшись на него, случайно опять потеряла сознание.
Ну а потом я просто очнулась и захотела пить. И была мама, торопливо поднесшая стакан на мой невнятный шёпот, и была самая вкусная в мире вода, и мамина ладонь, гладящая мои волосы, и ее шёпот о том, что я глупый ребенок и что так же ведь нельзя!
Ну, нельзя, да. Но если все кругом дураки, то оказывается, что можно.
Слабость отступала быстро, чувствовала я себя хорошо, так что могла себе позволить немного торжества. На самом деле немного – пока врач посещения не разрешит, а то ведь тогда придет куча народу, и расскажет мне, где и как именно я не права.
Так, в сущности, и вышло. Но это потом, на следующий день, когда я смогла стоять и даже ходить, а тогда я могла только сидеть, и разговаривать-разговаривать-разговаривать с мамой. О, Магия, кто бы знал, как мне нравилось с ней разговаривать!
– Феррерс ведь не просто так к тебе цеплялся, это раннее эмоциональное раскрытие так проявлялось – ему эмоции требовались, сильные, яркие, а ребята в школе конфликтов избегали. Ну а ты у меня боец и воин, сходу в лобовую пошла. Вот он к тебе и присосался, эмоциями от тебя подпитывался, – ласково гладя мои волосы, рассказывала мама. – Мне сразу все объяснили, все рассказали. Про то, что у аристократов такое не часто, но бывает. Честно предупредили, что сделать ничего не могут – мальчик не способен с этим единомоментно справиться, это можно только пережить. Сказали, что единственный способ оградить тебя от конфликта – это перевести одного из вас в другую школу, и поскольку Феррерсов все устраивает, то переводить остается только тебя. Пообещали, что препятствовать не будут, но если мы тебя оставим – род парня готов предложить тебе компенсацию, и за твою безопасность отвечать будет даже не ваш директор, а отец твоего Эдварда. И что школа, со своей стороны, обязуется эту безопасность обеспечить. Помнишь, когда меня в школу вызвали в самый первый раз?
– В единственный, – педантично поправила я, морщась каждый раз, когда мама называла Феррерса моим, – Больше тебя не вызывали!
– В первый, – нежно, как-то жадно мной любуясь, ответила мама. – Больше я просто не приезжала. Отвечала им, что раз сами втравили тебя во все это, пусть сами и справляются. А тогда я подумала – а что мы, собственно, теряем? Перевести тебя в другую школу я всегда успею, и никто не даст гарантий, что там конфликтов не будет. А Андервуд – это все-таки статус, это перспективы. Это, фактически, стопроцентное поступление в будущем в престижнейший университет страны. Все варианты, куда я могла бы тебя отправить, были бы хуже. А здесь Феррерсы в обязательном порядке оплачивали тебе личного тьютора, потому что из-за их сына тебе требовался повышенный преподавательский контроль. У меня никогда не хватило бы денег на такое, а ты этого заслуживала, ты заслуживала самого лучшего. Вот я и решила – ты у меня девочка боевая, не растаешь от пары склок, а трудности закаляют характер, ну, и подписала тот договор!