Страница 97 из 152
– Быть может, ему и хочется, чтобы я думал, будто мне мерещится несуществующее, – сказал Джек. – Быть может, вам обоим так удобнее.
– Ох, Джек! – вскричала Эдна. Она была глубоко оскорблена, ибо речь мужа доказывала, что у Джека все нейдет с ума допущенная им нелепая ошибка, невыдуманная ошибка того типа, какие свойственны многим мужьям-молодоженам, когда они внезапно входят в комнату не постучавшись, а сидящие там люди смущаются безо всяких к тому оснований. Чарли молод, холост, легко сходится с людьми и хорош собой, да он любому положит руку на плечо и даже ничего такого при этом не подумает, и никто не против.
– Зря я про это вспомнил, – сказал Джек.
– Вот уж поистине зря, – сказала Эдна и была права.
Попугай вовсе ничего не сказал. Все эти дни он хохлился да прихварывал и, казалось, даже совершенно разучился выпрашивать сахарок. Только кряхтел да стонал себе под нос, встопорщивал перышки, а время от времени покачивал головой с самым унылым, разнесчастным видом, какой только можно вообразить.
Но вот однажды, когда Джек вернулся домой с работы, Эдна, приложив палец к губам, поманила мужа к окну.
– Присмотрись к Тому, – шепнула она.
Джек выглянул на веранду. Престарелая птица меланхолически слезала с жердочки, отрывала от винограда засохшие веточки и уносила в тот угол, где балюстрада упиралась в стену дома, прибавляя новую добычу к той, которую успела принести раньше. Попугай расхаживал взад-вперед, то так, то этак изгибал веточки, все с неизменным скорбным выражением, придавая немалое значение тому, чтоб покрасивее расположить перышко-другое, кусочек дерева, обрывок целлофана. Не оставалось никаких, сомнений.
– Не остается никаких сомнений, – заметил Джек.
– Он вьет гнездо! – воскликнула Эдна.
– Он! – воскликнул Джек. – Он! Это мне нравится. Старый самозванец! Старый травести! Она решила снести яйцо. Томазина – такое у нее отныне будет имя.
Томазина так Томазина. Два-три дня спустя вопрос разрешился, не оставляя даже тени сомнений. В одно прекрасное утро в хилом гнезде красовало сьяйцо.
– Я-то думал, она разболелась после той встряски, – сказал Джек. – А она хандрила, только и всего.
– Чудовищное яйцо, – сказала Эдна. – Бедная птаха.
– Чего ты ожидала, после стольких-то лет? – рассмеялся Джек. – Некоторые птицы откладывают яйца величиной чуть ли не с самих себя... киви или как ее там. Но все же, надо признать, наше яйцо – громадина.
– Вид у нее неважный, – встревожилась Эдна. И впрямь, вид у старой попугаихи был почти настолько больной, насколько способен плохо выглядеть попугай, а это значит – в несколько раз хуже, чем любая, другая Божья тварь. Глаза закрыты, голова поникла, протянешь палец почесать ей щечку – она с самым расстроенным видом отворачивает клюв в другую сторону. Тем не менее она добросовестно высиживала снесенное ею исполинское яйцо, хоть день ото дня и чахла на глазах.
– Быть может, лучше отнять у нее яйцо? – предложил Джек. – Мы могли бы выпустить содержимое, скорлупу оставить нам с тобой на память.
– Нет, – не согласилась Эдна. – Оставим ей. Всего-то и было у нее радости за все эти годы.
Здесь Эдна дала маху, что и поняла спустя несколько дней поутру.
– Джек, – позвала она мужа. – Иди сюда скорей. Тому нехорошо – то есть я хотела сказать Томазине. Боюсь, что она умирает.
– Надо было отнять у нее яйцо, – невнятно проговорил Джек, прибежавший с непрожеванным завтраком во рту. – Она себя попросту изнурила. И вообще, что проку в этом яйце? Все равно оно неоплодотворенное.
– Посмотри на нее! – вскричала Эдна.
– Каюк ей, – сказал Джек, и в тот же миг несчастная пожилая птица, опрокинувшись на спину, испустила последний вздох.
– Это ее яйцо убило, – заявил Джек, беря в руки провинившийся предмет. – Как я и предсказывал. Хочешь оставить на память? О, Господи!
Со всей мыслимой поспешностью водворил он обсуждаемый предмет на место, в гнездо.
– Оно живое! – сообщил он.
– Что? – переспросила Эдна. – Как понять?
– У меня у самого сердце екнуло, – пояснил Джек. – Нечто из ряда вон выходящее. Нечто противоестественное. Внутри яйца сидит птенец, клювом тюкает.
– Выпусти его, – попросила Эдна. – Разбей скорлупу.
– Прав я был, – не отвлекался Джек. – Все-таки я видел птицу. Скорее всего, какой-нибудь залетный попугай. Но только у него был такой огромный размах крыльев...
– Надобью-ка я скорлупу, – решила Эдна и умчалась за ложкой.
– Счастливая будет птица, – провозгласил Джек, когда Эдна вновь появилась на веранде. – Можно сказать, родится с серебряной ложкой в клюве. Поосторожнее!
– Я осторожно, – пообещала Эдна. – Ах, хотелось бы надеяться, что птенец жив!
С этими словами она бережно надбила скорлупу, постукивание усилилось, и вскоре перед их глазами предстал массивный клюв, пробивающий себе дорогу. Еще секунда-и птенец появился на свет.
– Силы небесные! – вскричал Джек. – Какой урод!
– Это потому, что он такой желторотый, – заступилась за птенца Эдна. – Вырастет прехорошеньким. Будет весь в маму.
– Возможно, – сказал Джек. – Мне пора. Положи это в гнездо. Корми это протертой пищей. Держи это в тепле. Не слишком тормоши это. Пока, любовь.
В то утро Джек два или три раза звонил домой – узнать, как самочувствие птенчика и хороший ли у него аппетит. В обеденный перерыв Джек сломя голову прибежал домой. Вечером в гости пришли вообще все – хоть одним глазком поглядеть на «новорожденного» да преподать какой-нибудь полезный совет.
Был там и Чарли.
– Птенца надо кормить ежечасно, – заявил он. – Так происходит в природе.
– Он прав, – поддакнул Джек. – Так полагается, по крайней мере первый месяц.
– Похоже, ближайшее время я буду прикована к дому, – заметила Эдна сокрушенно.
– Я буду заглядывать и скрашивать твое одиночество, – утешил ее Чарли.
– Я тоже буду выкраивать время, чтоб забежать домой среди дня, – пообещал Джек после чуть затянувшегося раздумья.
Спору нет, ежечасное кормление шло птенцу на пользу: он рос с поистине устрашающей скоростью. Покрылся пухом, появились перышки; через несколько месяцев он совсем вырос и при этом нисколько не походил на свою матушку. Начать с того, что он был черен как смоль.