Высшее из блаженств

– Смит, – сказал я, – ведь нужно быть очень богатым, чтобы содержать всех этих жен.

– Богатым? Да нет же. Посмотрите внимательнее.

Я еще раз перелистал альбом и глубоко вздохнул. Все стало понятно.

– Есть миссис Смит, красавица-итальянка, я ее сегодня видел, она – подлинная и единственная миссис Смит, – сказал я. – Но, с другой стороны, женщина, с которой я общался в Нью-Йорке две недели тому назад, тоже подлинная и единственная миссис Смит. Отсюда я делаю вывод, что это одно и то же лицо.

– Верно! – закричал Смит, гордый моей проницательностью.

– И все-таки быть этого не может! – выпалил я.

– Может, – оживившись, начал объяснять он. – Моя жена – удивительная женщина. Когда мы познакомились, она была одной из лучших актрис на Бродвее. Но я страшный эгоист и поставил ей условие: либо она бросит сцену, либо мы расстаемся. Нашла коса на камень, но страсть перевесила: она сделала театру ручкой и села в мое купе. Первые шесть месяцев нашего брака земля не только двигалась – она сотрясалась. Но все же было ясно, что рано или поздно такой негодяй, как я, начнет поглядывать и на других, а другие, словно чудесные маятники, раскачивались неподалеку. Жена видела, как я на них взирал, и как раз в это время театр снова обрел над ней власть. Я застал ее однажды всю в слезах за чтением рецензий из "Нью-Йорк тайме". Это конец! Разве могут существовать рядом не находящая сцены актриса и петух, плотоядно взирающий на несушек?

– Однажды вечером, – продолжал Смит, – я открыл окно, чтобы проводить взглядом уплывавшую вдаль пышнотелую Мелбу – сквозняк закружил по комнате старую театральную программку, жена ее подхватила. И эти два маленьких события словно вдохнули жизнь в наши отношения. Она вдруг схватила меня за руку:

– Актриса я или не актриса?

– Да.

– Ну что ж, тогда хорошо.

– Она сказала, чтобы я дал ей ровно сутки и в это время не появлялся – что-то, видно, задумала. Когда на следующий день в грустный час – так называют сумерки французы – я вернулся домой, жены не было. А ко мне тянула руки смуглая итальянка.

– Я подруга вашей жены, – сказала она и набросилась на меня, принялась кусать за уши, бить под ребра. Я пытался ее остановить, но вдруг, заподозрив неладное, заорал:

– Какая подруга, это же ты! – И мы оба от смеха повалились на пол. Это была моя жена, но с другой косметикой, другой прической, другой манерой держаться.

– Моя актриса! – сказал я.

– Твоя актриса! – засмеялась она в ответ. – Милый, кем ты скажешь, тем я и стану. Кармен? Хорошо, я буду Кармен. Брюнхильдой? Почему бы нет? Выучу роль, войду в нее, а когда тебе надоест, сыграю еще кого-нибудь. Я начала посещать танцкласс – скоро научусь сидеть, стоять и ходить тысячью различных способов. Занимаюсь сценической речью и учусь на курсах Берлица. И еще хожу на дзюдо в клуб "Ямадзуки".

– Господи, – вскричал я, – это еще зачем?

– А вот зачем, – и бросила меня вверх ногами в постель.

– Итак, – сказал Смит, – с того дня я зажил десятком жизней. Бесконечной чередой, словно в восхитительном фантастическом спектакле, проходили передо мной женщины всех мастей, размеров, темпераментов. Обретя для себя настоящую сцену – нашу гостиную – и меня в качестве зрителя, жена осуществила наконец свое желание стать величайшей на свете актрисой. Слишком мала аудитория? Вовсе нет! Ведь мои пристрастия без конца меняются, и я рад любой ее новой роли. Моя натура ловца прекрасно гармонирует с широтой ее таланта перевоплощения. Видите, меня заарканили, а я чувствую себя свободным, потому что, любя ее, люблю весь мир. Это и есть высшее из блаженств, друг мой, действительно высшее из блаженств!

Наступило молчание.

Поезд продолжал громыхать по рельсам в уже сгустившихся зимних сумерках.

Оба попутчика, старший и младший, думали о том, как удивительно закончилась эта история. Наконец младший проглотил слюну и с благоговением кивнул:

– Ваш друг решил свою проблему, у него теперь все в порядке.

– Да.

Младший немного помолчал, а затем едва заметно улыбнулся.

– У меня тоже есть друг, который был приблизительно в том же положении. И все– таки разница есть. Я назову его Квиллэн, хорошо?

– Да, – ответил старший, – только побыстрее. Мне скоро сходить.

– Этот Квиллэн, – быстро начал младший, – однажды привел в бар такую рыжую, что все расступились перед ней, словно море перед Моисеем. Фантастика, подумал я, потрясенный. А неделю спустя встретил его в Гринвич-Виллидж с маленькой коренастой женщиной лет тридцати двух (а ему столько и было), но такой обрюзгшей, что она казалась куда старше. Как сказали бы англичане, далеко не леди, этакая тумбочка, с лицом, похожим на рыло, почти без косметики, чулки все в складках, волосы как паутина, но спокойная: казалось, ей нравится просто идти и держать его за руку.

– Значит, это и есть его бедная уютная женушка, – рассмеялся я про себя. – Да она, кажется, готова целовать землю, по которой он ходит. А ведь в любовницах у него такая фантастическая рыжая, такая… Грустно все это. – И прошел мимо.

Месяц спустя я снова с ним столкнулся. Он уже собирался юркнуть в подворотню на Макдугал-стрит, как вдруг меня увидал.

– О Боже, – вскричал он, и пот выступил на его лице. – Только никому не говори – жена ничего знать не должна!

Я уже готов был поклясться, что никому не скажу, но тут из верхнего окна его позвал женский голос. Я поднял голову, и челюсть у меня так и отвисла: в окне была "тумбочка"!

Мне стало вдруг понятно. Прекрасная рыжая была его женой. Великолепная интеллектуалка, она прекрасно пела, танцевала, умела поддерживать беседу на любую тему, этакая богиня Шива с тысячью рук. Самое совершенное полотно, сотканное когда-либо рукой смертного. И все-таки ему было с ней скучно.

Итак, мой друг Квиллэн снимал в Гринвич-Виллидж на два вечера в неделю темную комнатку и наслаждался возможностью проводить их в тишине этой мышиной норы или ходить по тускло освещенным улицам со своей доброй, домашней, уютно-немой, коренастой вовсе не женой, как я сразу же предположил, а любовницей!

Я перевел взгляд с Квиллэна на его пухлую подругу – она поглядывала из окна – и с какой-то необыкновенной теплотой пожал ему руку. "Матушка" – вот слово, которое ей подходит, подумал я. Последний раз я видел их в закусочной: они молча сидели, жевали бутерброды с копченым окороком и обменивались нежными взглядами. Квиллэн тоже, если вдуматься, испытывал высшее из блаженств.