Время взаймы

— Если компьютер в нашей голове может разложить по полочками какую-то часть устройства мироздания, но не понимает всего остального, и все понятное ему доступно благодаря законам физики, на которых также базируется и работа нашего мозга, то получается нечто вроде замкнутого круга, так? Мы разорвали замкнутый круг, Анастасия Сергеевна. Наш когнитивный сопроцессор сделает Вселенную понятной для человека. Но для того, чтобы свершались великие дела, иногда, конечно, нужно…

— Что с моим сыном?

Мама не хочет все это слушать. Набирается смелости для того, чтобы присечь этот словестный понос. 

—  Объясните, что с моим сыном. 

— Ратиоморбия, — говорит И. Регов, выдержав долгую паузу, — так называется заболевание вашего мальчика. Это своего рода вирус, чужие идеи, прочно проросшие в подсознание. Мы изучили данные его сети и видели эти галлюцинации. Хотите взглянуть?

Маму тошнит. Она ничего не хочет. Не будет смотреть на паука. 

— Это излечимо?

— Конечно, Анастасия Сергеевна, конечно, излечимо. Сегодня просто не может существовать болезни, метода борьбы с которой не существовало бы. Я поделюсь с вами кое-какими исследованиями в общей сети. Получили?

— Да.

— Изучите, пожалуйста. Мы проведем ряд тестов, а далее можем приступить к интенсивной терапии. Конечно, только если вы дадите свое согласие.

Вот он, самый важный момент.

— Мне хочется вам помочь, Анастасия Сергеевна, но прежде всего вы должны понимать, что происходит и что именно мы собираемся делать. Вы и ваш сын…

— А контакт… — у мамы скачет давление, учащается пульс, стучит в висках. — Можно ли Андрею увидеть Максима перед отключением? Они могут поговорить? Это не опасно?

Я вижу И. Регова глазами матери: скользкий тип. Ему не нравится то, что его постоянно перебивают. Он пытается продать свои идеи. 

— Я бы не рекомендовал, но мы можем что-нибудь придумать… Немного позже. Посмотрите исследования, там есть интересные данные, Анастасия Сергеевна. Мы можем спасти и вашего мужа тоже. Немного откатим конфигурации сознания, например, в состояние ремиссии, и сохраним. И он будет постоянно с вами… гхм… практически живой. Но! Но тут важно понимать, что наука не стоит на месте. Скоро закончатся испытания…

— Хватит. Я поняла. Я все поняла, спасибо.

— Вам спасибо, Анастасия Сергеевна. Я действительно хочу вам помочь.

Мама выходит из кабинета чернее тучи, велит мне молча идти за ней.

— Дома поговорим.

Но дома мы не поговорили. Мама сидела на кухне, застыв, как восковая статуя, и копалась в сети. Кошмар не сдвинулся со своего места. Сидел там, на потолке, кажется, став еще жирнее. Я пошел спать, а утром мама разбудила меня еще затемно и сказала, что сегодня придут серьезные люди. Иди умойся, говорит, бледная, не выспавшаяся, иди умойся и поешь, хорошо, а после мы поговорим. Но мы не поговорили.

***

Отец думал, что сходит с ума. Заскоки. Головная боль. Иногда у него не получалось пошевелить пальцами: он напряженно смотрел на свою руку, отдавая пальцам команду пошевелиться, но те не двигались, рука висела плетью вдоль тела. Еще бывало так. Папа хотел протянуть руку и взять со стола сахарницу, например, но вместо этого вставал.

— Папа, ты чего?

А он смотрит так виновато, и я понимаю, что опорно-двигательный аппарат опять перестал его слушаться. А он улыбается и говорит:

— Сейчас приду, солдат. Вспомнил… кое-что по работе. Нужно срочно сделать. Отдать сегодня до обеда.

— Конечно, пап.

Время половина двенадцатого ночи. Я провожаю его, хромающего на левую ногу, в темноту коридора и чувствую, как начинает ныть в груди.

Отец думал, что сходит с ума, пока мама не заставила его ходить на собрания в подвале церебральной комиссии. Я был там однажды: нам позвонили и сказали забрать его, так как самостоятельно он передвигаться не мог, слепо шарил руками в воздухе и просил включить свет. Я помню: рядом с папой, аккуратно придерживая его за руку, сидел среднего роста человек с русыми волосами.

— Как вас зовут? — спросил я, когда мы уходили.

— Антон, — ответил человек.

Так я впервые встретил Фридмана.

Тогда я еще не знал, чем все это закончится и что делать дальше.

— Андрей! — зовет мама.

Сидя в комнате в тот, последний, день, я слышал бухтение из коридора. Мама пыталась казаться сильной. Открыла им дверь, пригласила в дом. Была готова на все, чтобы система просто оставила нас в покое. 

— Андрей!

— Баланс стабильности, — говорил отец. — Чем лучше я там, тем хуже здесь. Прости, ладно? Ты сможешь меня простить, солдат? Я понимаю, как тяжело вам с мамой, но ничего не могу сделать. Болезнь сожрет меня. Я не хочу рассказывать тебе все эти слащавые сказки. Ты мужчина. Слышишь?