Страница 14 из 26
— Плохо, что подстрелил, но молодец, что не утаил, — похвалил охотовед.
— А то как же! Обманешь — фарт уйдёт, да и покоя на душе не станет. По-честному-то жить оно приятней.
— Что верно, то верно! Чистая совесть — главное в жизни! — согласился Степан, лохматя пятернёй жёсткие кудри так, что из них посыпался лесной мусор.
По давно установленному обычаю на уже занятом участке другие промысловики не охотились. Это добровольное размежевание угодий добросовестно исполнялось. Права соседей не нарушались. Избушки и лабазы не знали замка. Их охраняло уважение к старому, выработанному веками порядку.
— Михаил Макарович, можно вопрос? — подал голос Вася.
— Валяй, студент! — пророкотал промысловик.
— У вас вот шрам на шее. Это не медведь?
— Рази это шрам?! Так, царапина. Шрам вот! — Макарыч засучил рукав и показал бугристые лиловые борозды. — Честно говоря, сам виноват. Миша в берлоге обычно головой на юг ложится — такая манера у него. А мы с Лукьяном поторопились. Давай тыкать жердиной не с той стороны. Вижу, снег передо мной вздувается и выскакивает с рёвом чёрная туча. Пастью руку с жердиной схватила и давай трепать. Слава Богу, собаки насели с двух сторон, отвлекли. Тут уж Лукьян не оплошал — с одного выстрела уложил.
— Хорошие у вас лайки.
— Плохих не держим, — с гордостью произнёс Макарыч.
Допив чай, он ладонью смёл со стола крошки и отправил их в рот. Вася же не унимался:
— А правда, что медведь в берлоге лапу сосёт?
— Брехня! Семерых брал, лапы у всех сухие. И ещё, запомни на будущее: медведь не такой увалень и простодыра, как в книгах пишут. Ловок и быстроног, чертяка. А уж голова-то как работает! Прошлой осенью с одним долго разбирался. Иду, значит, по путику, капканы проверяю: где подновлю, где новые поставлю. Вдруг вижу, след мой стал почему-то намного больше. Метров двести так. Потом опять нормальный. Что за наваждение?! Повернул назад, иду рядом, приглядываюсь. Только тогда дошло — это ж медведь по моим следам протопал!
Я вперёд вернулся и там, где след перестал быть широким, сделал круг. Смотрю, метрах в шести за кустами — снежная ямина. Представляешь, докуда эдакая махина сиганула. Потом — ещё одна. Дальше уже шагом. В гору почесал. Там под стлаником пустот полно — для берлоги подходящие места. Ну, думаю, завтра с собаками приду и добуду. И что? — тут Макарыч сделал многозначительную паузу. — Наутро выпал такой снег, что всё скрыл. Вот ведь какая башковитая зверюга: знал, когда ложиться.
— Недавно прочитал в журнале, будто росомаха — это медведь-лилипут, — вспомнил Вася.
Степан засмеялся:
— Ну и загнули! Росомаха, действительно, похожа на медвежонка, но относится всё-таки к семейству куньих. Правда, выделена в отдельный род — росомахи. Среди них она самая крупная. Зоологи её ещё гигантской куницей называют. Так что её не лилипутом, а Гулливером правильней будет величать.
Какое-то время пили чай молча.
— А вы, Михаил Макарович, как промышлять зверя предпочитаете? Капканом или гоном? — нарушил молчание любознательный паренёк.
— Ловушками, конечно, поуловистей, но в угон намного весельше. Это и промысел, и азарт. Бывает тяжко вдругорядь, зато удовольствие.
Помолчав, парнишка обратился к охотоведу:
— Степан Ермилович, я вот заметил такую вещь: в глазах зверей всегда печаль таится. Как вы думаете — почему?
— Бог его знает... Может, оттого, что жизнь нелёгкая, может, оттого, что век их короток, а может, нас страшатся.
Так, кружка за кружкой, тянулся разговор.
— Василий, ты бы тоже рассказал нам чего.
— Так не знаю, что вам интересно будет.
— На следующий год у тебя диплом. Тему-то выбрал?
— Да. Мой руководитель предложил собрать материал по акклиматизации уссурийского енота, вернее енотовидной собаки, у нас, в Кировской области, и проанализировать последствия.
— Интересная тема. Всегда важно знать, что дало местной фауне появление нового вида. Бывают ведь и негативные последствия. Вон на Огненной Земле в середине пятидесятых годов выпустили сорок канадских бобров, а сейчас их численность перевалила за четыреста тысяч. Теперь ломают голову, как спасти от этих «дровосеков» леса... — сказал Степан. Потом, немного помолчав, продолжил: — А про енотов я одной потешной историей могу поделиться. После третьего курса практику на Дальнем Востоке, на реке Иман, проходил. Там в августе, когда идут муссонные дожди, паводки случаются похлеще весенних. В тот год вода особенно большая была. Мы с егерем на лодке островки объезжали. Спасали тех, кто не успел уйти в сопки. Видим, на одном енотовидные собаки жмутся. Вода уж у ног, а они возле затопленных нор стоят, трясутся. Подплываем. Бедолаги обрадовались, забегали туда-сюда, но в лодку лезть боятся. Для вида зубы скалят. Егерь выбрался на берег и на них так рявкнул, что иные сразу в обморок попадали — до того пугливые. Тем, кто устоял, пинком для острастки слегка поддал. Они брык — и лежат, словно околели. Бери за шиворот и делай что хочешь. Потеха! Шестерых в два мешка растолкали, а седьмой не поместился. Пришлось положить прямо на дно, а на морду куртку накинуть. Плывёт лодка, покачивается, уключины скрипят — страшно енотам, не шевелятся. Ежели вдруг и заворочается кто, егерь топнет: «А ну!» — и мешок вмиг цепенеет. А тот, который на дне, знай себе под куртку тычется — прячется, стало быть. Выбрали берег повыше, выпустили. Разбежались кто куда — искать незанятые норы, рыть новые. А мы опять по островам. Уже в сумерках высмотрели енота огромного, прямо бочонок на ножках. Так он сам в лодку прыгнул. Выпускать его егерь не стал. Жену решил разыграть. Вошёл в дом, развязал мешок и вытряхнул енота на пол. Супруга, как обычно, набросилась: «Ты чего? С ума сошёл? Только мокрой псины в доме не хватало!». От её крика енот брякнулся без чувств. «Вот видишь, — говорит ей егерь, — даже дикий зверь от твоего крика окочурился. Каково же мне с тобой бок о бок столько лет жить?»