Прощённая

- Видела бы ты себя сейчас, - я растягиваюсь в улыбке. – С таким лицом это говоришь, будто этим стоит гордиться.

- Почему бы мне не гордиться тем, что я не пробовала делать что-то плохое или неправильное?

- Хотя бы потому, что в этом нет ничего плохого или неправильного. Наоборот. Это приятно. Верно, Карин?

- Простите, Илья Сергеевич, но в отличие от Алисы, мне за откровенность не доплачивают.

- А если я доплачу, ты расскажешь Алисе?

- Если доплатите, могу даже научить.

- Я не собираюсь в этом участвовать, - Алиса решительно отодвигается от стола и встаёт. – Отдайте мне мои вещи. Пожалуйста. Я не могу расхаживать по чужому дому без белья и в халате. Меня не так воспитывали.

Встаю и иду к ней. Она слабеет и теряется на глазах, мякнет с каждым моим шагом.

- Я знаю, как тебя воспитывали. Отец-военный. Дисциплина, скромность, чистые идеалы, - подхожу вплотную. Трогаю её подбородок, заставляя поднять на меня лицо. – Мать – учительница русского и литературы. Сама поднимала дочь на ноги после того, как умер муж. Лепила из тебя тургеневскую барышню, учила быть терпеливой и отзывчивой, честной. А затем маленькая Алиса взбунтовалась. И выбрала противоположную стратегию. Так вот, - глажу кончиками пальцев её щёки, лоб, губы. Всё больше поражаясь, как эти черты напоминают мне лицо другой женщины. – Я изломаю их обе. Только так я смогу добраться до тебя настоящей. И вот когда доберусь – изломаю уже тебя. И буду наслаждаться хрустом каждой косточки скелета твоих убеждений. Потому что каждый твой надлом – срыв одной моей цепи. Я освобожусь только тогда, когда от тебя ничего не останется.

Она смотрит на меня влажными глазами. Смотрит и шепчет:

- За что Вы меня так ненавидите?