Страница 10 из 101
- Катя... э-э-э, – пауза, – Катерина.
Если я права, то сейчас он скажет...
И он сказал, указывая на меня:
- Catherine?
Ну что ж, теперь я точно знаю, что брежу. «Катрин» - так зовут меня на занятиях французского. И этот странный, поющий язык очень, очень похож на тот французский (смесь латыни), который мы учили на уроках истории языка.
Господи, неужели в универе мне его не хватило? За что здесь-то?! Я же не знаю его ни черта. Я же в прошлом семестре дифзачёт еле-еле сдала, и то с пересдачей!
Жизнь ужасна и несправедлива.
Я повторила вопрос и указала на юношу. Тот слабо улыбнулся и чётко произнёс:
- Édouard.
В таком антураже имя даже не удивило.
- Enchanté, - «приятно познакомиться», – машинально отозвалась я, чувствуя, как с непривычки начинает неметь «нижнее нёбо».
Юноша... Эдвард мгновение смотрел на меня – потом расхохотался, громко и беззаботно.
Хм. Я что-то не то сказала?
***
Вот так потихонечку я и начала учить язык. Очень потихонечку, потому как большинство знакомых французских слов здесь мистическим образом изменилось, превратившись чёрт знает во что. Зато всегда срабатывали немногие слова и выражения, с трудом зазубренные для дифа по истории языка.
И латынь, которая у нас полгода на первом курсе и я её ни черта, ну вот совсем уже не помню.
Знала бы – вызубрила весь учебник заранее.
Да и грамматические конструкции тут просто рок-н-ролл отплясывали. Времена такое творили – мамочки! От порядка слов я за голову хваталась – говори, что называется, как хочешь, никаких правил. Я говорила, и меня не понимали. Мы полвечера с Эдом проболтали, пока он всё на пальцах объяснял (а вы пытались учить язык на пальцах?). Заодно я слова зубрила. Латинские. А ещё у меня акцент прорезался, потому что здесь было меньше носовых гласных – ура, и почему-то межзубные согласные, и нет таких смягчений… В общем, я банально не узнавала произнесённые, особенно быстро, слова, хотя наверняка бы поняла и значение, если бы увидела написанными. Или не поняла?
Но, честно говоря, это был самый интересный урок языка, который мне когда-либо давали.
Наутро меня снова свалила простуда, и ещё дня три пришлось проваляться в постели. Я молчу про ссадины, шишки и ушибы, которые раздулись, воспалились и изрядно меня мучали.
Странные девицы – по одной, по две или скопом – пытались зайти «в гости» ещё несколько раз, так что я заметила: Эдвард стал запирать дверь. На вопрос: «А это вообще кто?» юноша ответил что-то невразумительное и объяснять, как обычно делал, не стал.
Может, я просто не так спросила? Наверняка.
Язык, хоть и улучшался за эти дни, но всё же не семимильными шагами.
Разговаривать мы с Эдом могли в основном по ночам. Днём и вечером он вечно куда-то исчезал. Куда – тоже пока оставалось секретом.
Я скучала, в одиночестве катаясь по широченной кровати, повторяла слова и фразы, стараясь освежить в голове ну хоть что-нибудь.
Из странного: колокола тут, кажется, звонили постоянно. Ну, почти постоянно – очень часто. Они как-то отмеряют время, что ли, но я с ним ещё не разобралась. И сделала мысленно заметку – спросить у Эда.
А из страшного: в сене были насекомые. Я их видела. А ещё там были мыши. Их я тоже видела. Нет, я мышей не боюсь (в отличие от насекомых). Но есть что-то неправильное в бегающих туда-сюда по комнате мышах. А ещё я пару раз слышала, как они копошатся где-то под кроватью. Было очень страшно.
Кстати о кровати. Ночными рубашками и пижамами здесь, похоже, не пользовались, а в кроватях спали не в одиночку. По крайней мере, Эд без зазрения совести улёгся рядом со мной утром, после той ночи у камина, и безумно удивился, получив подушкой по лбу.
Моего французского (или как этот язык у них называется?) не хватило ни его понять, ни самой объяснить, что, собственно, меня не устраивает. Жесты оказались бессильны. В итоге Эд, приняв это за... хм... забавную странность, принёс откуда-то второе одеяло и преспокойно устроился на другой стороне (учитывая размер кровати – на другой стороне комнаты). Правда, в одежде, хотя здесь это, похоже, не принято.
Всё это не помешало мне проснуться где-то в районе полудня, обнимая его плечи и прижимаясь грудью к спине.
Опять же Эд нисколько не удивился. Пробормотав, что-то про «холод с улицы», он оставил краснеющую меня дожидаться завтрака.
А ещё Эдвард не знал слов «ложка» и «вилка». Заинтересовавшись моими сумбурными объяснениями, принёс порядком исписанную бумагу и... (чёрт, каменный век какой-то!) перо с чернильницей. Попросил нарисовать.
Я и перо оказались несовместимы, и наше жалкое сотрудничество в результате выдало только проколотую в нескольких местах бумагу да пару клякс.