Страница 28 из 86
— Я что-то ничего такого не помню, мистер Вайн. Вы уверены, что это был я.
— Это были вы. У меня почти безупречная память на лица, живые и мертвые. И кстати о лицах. Эти ваши снимки в гробу уже принесли значительные результаты. Директор Рочестерского бюро сказал, что ему еще не приходилось видеть подобного классического благородства, присущего одновременно и гробу, и усопшему. Со времени публикации рекламы заказы у нас возросли на пятьдесят процентов.
— Что же, я очень этому рад, мистер Вайн.
— Говорю вам, Кристиан, здесь у нас перед вами открывается очень почтенное будущее.
Вайн поводит плечами и шеей. Тугие сверкающие белизной манжеты рубашки. Булавка с жемчужиной в черном шелковом галстуке с маленькими пурпурными стрелами Спортивного клуба. Он совсем недавно подстригся. Кладет поверх стола вытянутые руки. Складывает ладони, скрещивает наманикюренные пальцы. Наклоняется вперед. Голос торжественен и мягок.
— Кристиан, я прихожу сюда в такое же утро, как это. В мир и молчание. К музыке и мечтам. К людям и их печалям. Они обступают меня. Как будто собственная моя смерть день за днем дарует мне утешение. Сердца скорбящих раскрываются, чтобы принять в себя горе. Пока тело покоится здесь. Жизнь ушла из него. Иногда — загубленная ненасытной женой. Мое же утешение в том, чтобы вернуть разрушенному лицу что-то от его детской невинности, от грез и упований. Разгладить оставленные тревогами борозды. Старческие морщины вкруг глаз. Порою я в них вижу детей. И мне не раз случалось плакать над ними. Печаль — это уединенный сад. Обнесенный высокими каменными стенами. И я никогда не покину его.
— Я понимаю вас, мистер Вайн.
— Не думаю, Кристиан. Но хочу, чтобы поняли. И чтобы когда-нибудь вы отдали этому служению всего себя целиком.
— Наверное, вас бы порадовало, если бы я поработал в студии.
— Да, Кристиан, разумеется.
— Я бы, пожалуй, попробовал. Если мне позволят сделать все самому. С моим собственным усопшим.
— Я предоставлю вам такую возможность.
— О'кей, мистер Вайн.
— Да, кстати, Кристиан, я и не знал, что вы член Спортивного клуба.
— Я получил членство за достижения в боксе. Когда учился в школе.
— Вы боксируете.
— Да, сэр.
— Что ж, я был бы не прочь иногда поспаринговаться с вами, Кристиан. Я тоже немного боксировал, когда служил на флоте.
— В любое время, сэр.
— При условии, хоть мне и не хочется портить вам настроение, что это будет не то время, за которое я вам плачу. Вы обладаете множеством дарований, Кристиан. Все, о чем я вас прошу. И это не так уж много. Просто будьте на высоте. Сможете.
— Да, сэр. Смогу. Я в этом уверен.
— Хорошо.
В среду хоронили чету усопших, вышибленных на тот свет огромным вязом. Фриц, чьи черные волосы разделял посередине пробор, отдавал мне приказы таким тоном, точно боялся, что в один прекрасный день я могу отнять у него работу. Сотрясался от кашля, в легких его что-то ухало. Готовая реклама похоронных услуг. Давясь, зашелся над крылом лимузина, то еще утешение для членов семьи. А я, прежде чем отчалить в Асторию, прокрался в кабинет мисс Мускус, намереваясь стянуть у нее несколько бумажных носовых платков. Там она меня и застукала. Подкралась в своем коричневом платье почти вплотную. Персиковая кожа ее покраснела до помидорных тонов. Она недавно выщипала брови, чтобы придать лицу нечто египетское. На шее бусы из поддельного жемчуга. У меня в кулаке ком бумажных салфеток, у нее — карандаш, которым она в меня ткнула. Отчего мгновенно вздулась спереди пола пиджака. Вздутие, впрочем, опало, как только она открыла рот.
— Вы позволили себе отвратительно грязную шутку.
— О чем вы говорите, мисс Мускус.
— Вы знаете, о чем. Я не доносчица, но если вы собираетесь все отрицать, да еще воруя у меня носовые платки, я немедленно отправлюсь к мистеру Вайну. И вы знаете, чем это кончится.
— Ну хорошо. Это сделал я.
— Зачем. Все, что я хочу знать. Зачем.
— Понятия не имею. Вроде как дал вам благословение. Рукою почившего представителя шоу-бизнеса. Просто подвернулась его рука. Я решил, что это вас позабавит.
— По-вашему, это забавно. Вот, значит, какие у вас представления.
— Понимаете, мисс Мускус, тут у нас как-то все мрачновато.
— Когда я обо всем рассказала моему другу. Он до того разъярился, что хотел прийти сюда и избить вас.
— Мисс Мускус, вы лучше предупредите вашего друга, что я умею постоять за себя.
— Он прошел отборочные соревнования в турнире «Золотая перчатка».
— Мне все равно, что он там прошел. Отсюда он вылетит. Прямо сквозь стену.
— Батюшки, какой вы грозный.
— Совершенно верно, когда нужно, я грозный.
— Знаете, после того что вы себе позволили, мне стало казаться, будто я вам совсем не нравлюсь. И между прочим, могли бы попросить разрешения, прежде чем брать мои носовые платки.
— Вы не правы, мисс Мускус, вы очень мне нравитесь. И я извиняюсь, я как-то не подумал, что вы обидитесь, если я позаимствую платок-другой.
— Вам, наверное, в тот раз показалось, что на мне чересчур облегающее платье.
— О нет. У вас чрезвычайно волнующая фигура.
— Вы и вправду так думаете.
— Да.
— Ну ладно, будем считать, что мы друг друга поняли. Но я хочу, чтобы вы сию же минуту поклялись, что никогда больше ничего такого не сделаете.
— Клянусь.
Парные похороны привлекли массу фоторепортеров. Когда мы наконец закрыли большой гроб, приглашенные похоронных дел мастера изучили особое воздухо— и водонепроницаемое уплотнение в середине его сдвоенной крышки. Стрекотали камеры, сияли лампы. У себя в кабинете Кларенс разносил напитки, улыбаясь и радуясь комплиментам коллег. Даже мисс Мускус вцепилась мне в руку и сказала — как волнующе, правда. Пальцы ее мгновенье помедлили. Мы глядели друг другу в глаза. Она сказала, мистер Вайн непременно достигнет самой вершины. И мы оба пойдем рядом с ним, и никакие ужасные устарелые строительные нормы, никакие пожарные и санитарные правила, которыми они изводят его, не смогут нас остановить.
В ту триумфальную среду особенно мощно-мошоночный Кристиан склонился к мисс Мускус. Опершись ладонями о ее стол и вытянув шею, чтобы чмокнуть ее в носик. Она закрыла глаза и потянулась к нему губами. И разумеется в ту же секунду появился хрипатый Фриц. И мигом услал меня назад в битком набитый покой Эсме и Путси Дженкинсов. Чья дочь лезла из кожи вон, стараясь продать кому-нибудь историю своей жизни. Сверкали вспышки. Из других покоев лезли пронырливые скорбящие. Пахло какой-то гадостью. Вайн, смущенно склонив голову, обозревал всю эту полезную в рекламном отношении суматоху. И в конце концов, подняв ладони, сказал, довольно.
К трем часам мы уже готовы были отъехать. Обмен рукопожатиями с почетными гостями. Какой-то репортер даже спросил мое имя. Мы были маленькой, счастливой, уверенно выходящей вперед командой. Я все время пил холодную воду. И то и дело бегал пописать, от нервов. И вдруг оказалось, что рядом со мной стоит Кларенс. Оба журчим. Сказал, вот если бы одновременно загибалось побольше мужей и жен. Можно было бы надписывать, как на полотенцах или халатах, «он» и «она».
В три ноль пять снаружи взревели полицейские мотоциклы. Лимузины чинной чередой покатили по улице, сворачивая под эстакадой железной дороги. Даже сторож стоящего через улицу склада выволок наружу стул, чтобы сидя полюбоваться зрелищем. А у массивной краснокирпичной стены этого самого склада одиноко стоял. Ожидая, когда я выйду. Толстолицый. С обычной ухмылкой распахнувший пальто. Чтобы показать мне новый плакат.
Солнце, садясь, отбрасывает на восток длинные тени. Вереница автомобилей пересекает мост Куинсборо. Сигарообразный клочок земли в водах Ист-ривер. Остров Благоденствия. Вон в то здание можно въехать на грузовике и лифт опустит тебя прямо на остров. Там множество всяких больниц. Благотворительных и исправительных заведений. Богаделен. Для престарелых, слепых и хроников. Для нервных больных. И для обреченных на смерть. А раньше тут располагался живописный свиной выгон.