Страница 102 из 146
Долго они решали, да спорили, и слово взял отрок. И сказал, мол, постыдитесь люди. Все мы, и люди и звери от голода пострадали. И каждый из нас думал, что у соседа еды больше, и что
её отобрать можно, и не себе, так детям своим дать. Так за что же вы так зверя погубить хотите? Не будет вам от того, ни еды в доме, ни радости. Только грех, надушу, возьмёте.
Задумался народ, над словами отрока, верно ли они поступают, что мать, ради детенышей своих на воровство пошедшую, смерти придать. И решили, что горю ихнему, это без пользы. И решили отпустить их, а поутру, с места сниматься, да новый дом искать.
Отворили они клетку, а зверь вышел, спокойно так, словно знал, что ему ничего не будет, а потом и молвил, человечески голосом. Что, мол, стыдно ему стало, за то, что еду воровал, и грех свой искупит, и скрылся. Говорят, прям в воздухе растворился. Народ удивился, конечно, но никто ему не поверил. Как, мол, чудо такое может свершиться. Некоторые только усомнились, мол, не Императорское ли это отродье, раз говорить, как люди, может.
А поутру проснулись люди и стали в дорогу собираться. И слышат, кричит кто-то на краю деревни. Народ выбежал, неужто еще беда какая, до места добежал, и ахнул. А поле, с которого еще вчера, еле-еле, мешка три зерна собрать можно было, все урожаем покрыто, и спелым.
И тут вышел к людям тот зверь, и снова молвит, что каждый год так будет, покуда селяне, каждый год, в этот самый день будут голодать. А как же тут голодать то будешь, покуда урожай такой. И вот решили они, что каждый год будут устраивать, на котором надо доесть все припасы, что бы ничего не осталось.
Со временем это стало праздником. Когда мы почитаем того зверя, и славим Спасителя, за то что послал нам тогда то испытание.
А еще позже и конкурс появился, после того как в один год еды было столько много, что её не смогли съесть, и пришлось силком себя заставлять.
-Надо же, как интересно. А какой приз получает победитель?
-Ну, эээ... Приза как такового нет. И... ну... в принципе... победитель получает славу. Да и девки, вроде, как говорят, заглядываться начинают. Ведь работник должен быт золотой, раз так ест.
-Понятно. Как занимательно. А не могли бы вы меня проводить к алтарю, этого дивного зверя. Я бы хотел вознести молитву в его честь.
-Конечно. Зимир вас проводит. Вот только дело у меня к вам одно есть. Зимир, иди пока вперед, нам потолковать треба.
Похлопав глазами, мальчонка потопал прочь, остановившись у угла дом, где и решил дождаться Шуруса.
-Господин Шурус, - с несколько неожиданно вежливого обращения начал Суфрус. - Возможно, вы уже заметили, что люди странно на вас косятся.
-Да? - состроил он как можно более удивленный голос. - Где? - демонстративно начал оглядываться по сторонам.
-Ну, наверно так сразу и не увидите, но поверьте мне это так. Люди обеспокоены вашим балахоном. И некоторые уже напридумывали себе, невесть чего. Я, конечно же, понимаю, что, будучи наставником госпожи Ионеммы, вы никоим образом не можете быть... эээ... не здоровы. Но, поймите меня правильно, не все здесь получили такое образование, как дал мне отец, и различные предрассудки, и... эээ... глупости.
-Не могли бы вы избавить старика от столь наивной наигранности, и прямо сказать, что всех пугает мой вид. И, что уже пошли слухи, что я могу быть болен, или еще чего похлеще.
-Ну... эээ... в общем - да.
-Я не болен. Во всяком случаи не более чем любой человек, в моём возрасте. А причина моего наряда, куда прозаичнее.
Шурус задрал левый рукав, показывая покрытую ужасными, рубцами руку.
-Очень давно, я пострадал при пожаре. С тех пор, все мое тело покрывают такие шрамы. Я не хочу, что бы меня разглядывали. Я не люблю, когда на меня смотрят с отвращением, и ненавижу, когда смотрят с жалостью. Прошу простить, но юный Зимир меня уже заждался.