Страница 29 из 60
- И сколько у нас времени впереди? Пять-шесть миллиардов лет?
- Больше, Валентин, много больше! Наши звезды еще младенцы. Сейчас они водородные. Потом, повзрослев, они станут гелиевыми и опять будут излучать энергию, как теперь, даже активнее, чем теперь. Но и этот гелиевый скачок лишь первый в их жизни. Даже чуточку страшно, когда пытаешься представить все это: бесконечность космоса и нас, маленьких людей. Достигнем ли грандиозной цели, сумеем ли переделать вселенную?!. И все-таки мы справимся. Обязаны справиться, если не хотим погибнуть! - Она даже побледнела, говоря это, но глаза были восторженные и смелые до отчаянности. - "Мы" - это не только наша земная жизнь и разум. "Мы" - это и наши собратья у других звезд и в других галактиках. Все зовет нас, все требует объединения! Вдохновляет тебя перспектива?
Валентин только молча развел руками. Когда-то его считали смелым в замыслах инженером. Но замахивался он - да и то в мечтах! - разве что на гидростанцию где-нибудь в теснинах Енисея и Левы или на плотину между материком и Сахалином. Сравнить ли его смелость с тем, что делали и о чем мечтали нынешние люди?!
Халил дружески обнял его за плечи. Эля ободряюще улыбалась. Если бы он был в состоянии отблагодарить их за внимание и дружбу!
А потом он вспомнил об опасности, которую занесло неведомо из каких глубин космоса и которая сгубила экипаж "Артура", а теперь прячется где-то в черной бездне. Кто там, в безжалостном шаре? Неужели не понимают пришельцы, что убийство ни в чем неповинных людей - не просто жестокость. Убийство безрассудно!... Ох, слова, одни слова... Ему ли забыть военные годы и смерть, смерть на каждом шагу.
Селянин впервые со взрослой, почти отцовской обеспокоенностью посмотрел на своих товарищей. Они были неизмеримо образованнее и нравственно совершеннее, чем он. Но они не испытали, что такое война. А он испытал и в этом отношении был мудрее их, и в случае беды мог оказаться полезным. Лишь теперь он не просто рассудком, но и сердцем понял, почему приходил к нему Локен Палит. Ведь и председатель Всемирного Совета не был осведомлен о каверзах мозга, работающего во имя смерти. Горькое это было преимущество - знать о смерти больше других.
...А в море продолжались дельфиньи учения.
ФИЛИПП ЧИЧЕРИН
СНОВА ПРОЯВЛЯЕТ ХАРАКТЕР
Способность человека переносить невзгоды имеет пределы, и Валентин познал это на собствевном трагическом опыте. Заблудившись в тундре; он смог сопротивляться морозу лишь двое суток. А потом - небытие, смерть. После восстановления Валентин попал на обновленную Землю. Материальное благополучие здесь было доступно всем, как воздух. Забота об уюте, более того - о комфорте стала нормой, а каждая вещь, машина, здание словно впитали в себя живую красоту. Но ко всему этому Валентин привык с легкостью, которая удивила его самого. Более того, он, пожалуй, возмутился бы, исчезни, например, мебель, самостоятельно принимающая удобную для его тела форму, автоматы, регулирующие силу света, влажность и температуру воздуха, включающие музыку. Нет, он по-прежнему был осторожен в обращении с предметами, которые окружали его. Однако той трепетной боязни разбить что-либо, которая была у него во время обеда в "синей молнии", уже не возникало. Вот это и удивляло. Оказывается, не существует предела тому добру, которое человек способен принять!
Зато в обществе людей он чувствовал себя совсем не так уверенно, как в мире предметов. Нет, никаких обид не было. Лишь профилактор Филипп Чичерин осмеливался досаждать ему врачебными запретами.
- Не моя и не твоя вина, что таким фейерверком все волнения, - говорил он. - Норма никак не восстанавливается, и ты не просись в дальние поездки. Ты и с дельфиньих островов приехал взбудораженный. Я уже поругал Халила с Элей. Зачем им было - о серьезном? Лучше бы что-нибудь веселое рассказывали.
- Сказочки, как ребенку? - рассердился Валентин.
- Не обязательно сказки, но и не мировые теории. Всему свое время.
Однако и Чичерин был непреклонен, только когда речь шла о здоровье. А вообще-то он был покладистым парнем. Если вся компания улетала в горы, он просил взять его с собой. Затевались игры, он был неистощим в выдумках.
О Халиле с Элей и говорить нечего: все свое время они отдавали Валентину и, казалось, были готовы выполнить любой его каприз, а не только разумное желание.
И все-таки Селянину было не по себе. Предупредительность друзей иногда раздражала. Он не хотел, чтобы его опекали. Ему было привычней заботиться о других.
В один из вечеров собрались у Филиппа перед видеопанорамой - ждали, что выступит знаменитый оперный певец. Эля была восторженной поклонницей его таланта. А Халилу не нравился излишний рационализм певца.
- Очень много от ума, - утверждал он. - Совсем мало от эмоций, от души...
- Как ты можешь так несправедливо! - возражала Эля. Сейчас убедишься - он великий артист!
К сожалению, концерт по какой-то причине отменили. Все испытывали досаду. А на Валентина навалилась тоска. Филипп уселся перед каким-то, напоминающим орган, инструментом и заиграл. Нет, это был не орган. Казалось, звуки большого оркестра раздаются в комнате. Необыкновенность инструмента, прозрачная, как небо в час рассвета, мелодия...
Потом они пели. Сначала - Халил, Эля, Филипп. Песни были очень разные и о разном. О сине-зеленых волнах океана, которые не признают покоя, бьют и бьют в черную грудь скалы, уверенные: камень в конце концов будет подточен, сломлен их упорством. О планетолетчиках, попавших в беду на далеком застывшем Плутоне. Двое из них пожертвовали собой, чтобы третий смог вернуться на Землю...
Пели негромко, для себя, и еще, конечно, для Валентина. И его попросили что-нибудь спеть.
Он не смог отказаться. Запел одну из самых любимых,
Бьется в тесной печурке огонь,
На поленьях смола, как слеза...
Грустная и суровая песня. А он вспомнил, как брел по тундре в последние двое суток своей прежней жизни. И песню, которую повторял тогда, как заклинание, тоже вспомнил.
...Пусть гром гремит, пускай пожар кругом.
Мы беззаветные герои все,
И вся-то наша жизнь есть борьба, борьба...