Коллекционер

Я не знаю, в чем состояла моя главная ошибка: в том, что я верила в случайности и не прислушивалась к голосу интуиции, или в том, что до смешного сильно уверовала в собственную удачливость. Потому что, черт, потому что все страшное, злое и жестокое — далеко, где-то за гранью: вой полицейский сирен, тяжелые взгляды прохожих, новостные сводки и некрологи в газетах, цепкий интерес подвыпивших парней и блестящее дуло пистолета, направленного в твою сторону. Далеко, намного дальше, чем приближающееся Рождество, предпраздничные хлопоты и рождественское дерево в Рокфеллер-центре, трансляции с которого забивают почти все каналы страны. И пока Нью-Йорк утопает в иллюминации, я выслушиваю тихие оправдания матери, выбравшей поездку в Майями, чем встречу со мной. Впрочем, я и не ожидала, что она предпочтет семейные посиделки за бокальчиком "эггнога".

Потому что она никогда не выбирала меня.

— Я все понимаю, мам, — с трудом произношу это, наконец дождавшись паузы в ее монологе и сжимая губы до боли. Мне почти не обидно, если не думать о том, что наше последнее совместное Рождество было два года назад, и каждый раз она обещала все исправить и "обязательно встретиться, ведь я так скучаю по тебе, Кейти". Всего больше она скучает по солнцу и своему любовнику, так некстати решившему перебраться на побережье, еще дальше от Атланты. Два часа полета прямым рейсом, мили непонимания и моя ненужность в их неожиданном счастье. Интересно, если бы она знала, что это Рождество станет последним для нас, последним для прежней Кейт Стефенсон, она бы согласилась провести его вместе? Нет, наверное. — Конечно, удачно тебе отдохнуть и передавай привет Кевину, — от его имени зубы сводит, и я неловко кладу трубку, в полной мере осознавая, насколько же я ненавижу этот праздник. Одиночество, которое под бархатный тембр Френка Синатры ощущается особенно остро.

Только потом, когда ты появишься в моей жизни, я пойму всю его прелесть. Я буду грезить о нем, моля Бога, чтобы ты не приходил, оставил меня одну — пусть и без подарков, запечатанных в блестящую слюду. Ведь за красивой упаковкой и красочной лентой таился отчаянный страх последнего вдоха, твой пронизывающе безразличный взгляд и боль, прочно переплетенная с нежностью прикосновений. Ты знаешь, что после встречи с тобой я перестану различать эти два понятия?

Знаешь, Алан...

В ожидании автобуса решаю добежать до книжного магазина, находящегося как раз напротив университета и проклинаю не вовремя сломавшуюся машину, ремонт которой подорвет мою финансовую "стабильность". Единственная надежда на обещанную мистером Вилмором премию и экономию на билетах, потому что поездка домой все-таки отменилась.

Ровные ряды полок пахнут свежей типографской краской и чистотой нетронутых страниц и если бы я была чуть внимательнее, то обязательно заметила бы как этот запах заменился на горький аромат, который ты приносишь с собой, так внезапно появляясь за спиной.

— Я думал, библиотека университета лучшая в Атланте, — от неожиданности вздрагиваю и, силясь вспомнить, где я могла слышать этот голос, поворачиваюсь к тебе, при встрече с внимательно серьезным взглядом покрываясь мурашками. Ты чуть улыбаешься, тактично не вмешиваясь в личное пространство, а я передергиваю плечами, чувствуя себя не вполне комфортно. Все же, несмотря на то, что с нашей встречи прошло почти три месяца, я отлично помню те ощущения, что вызвало твое появление в цветочном магазине. Те же самые ощущения рождаются и сейчас, с разницей лишь в том, что мне становится неловко перед тобой из-за надуманных мною страхов.

— Лучшая, но иногда требуется покупка учебников и вспомогательной литературы.

— Можно взглянуть? — ты протягиваешь ладонь, а я не могу не обратить внимания на длинные изящные пальцы, ухоженность которых выдает твое социальное положение, впрочем как и все остальное: одежда, парфюм, неторопливая сдержанность и уверенность движений. Сегодня ты одет менее официально и на смену строгого пальто пришла легкая стильная куртка, виднеющийся в горловине свитер бежевого оттенка и на тон темнее его джинсы. Даже ботинки на толстой подошве прекрасно вписались в образ. Идеально. Идеально настолько, что всего на миг меня посещает мысль, что у тебя есть собственный стилист, подбирающий тебе гардероб. А потом я понимаю, что такие люди, как ты, не любят, когда за них принимают решения.

Потому что ты ценишь контроль.

Почти до фанатизма.

— Откуда вы знаете, что я учусь здесь?.. Простите, — понимая всю глупость вопроса, добавляю я и, стараясь скрыть смущение, заправляю мешающие волосы за ухо. Ужасно неловко, тем более, что ты не сделал ничего такого, чего бы я могла опасаться, если не считать той странной истории с оплатой заказа.

— Предположил, судя по тому, что вы выбрали, — ты показываешь на учебник в своих руках, а я виновато улыбаюсь, старательно избегая смотреть в твои глаза. Я помню их холод и тот странный блеск, когда ты сжимал в руке алую россыпь лепестков; помню слетающие с губ слова и интонацию, когда ты рассказывал, что именно привлекает тебя в цветах: их беззащитность, слабость и красота... — Значит, факультет искусств... Почему именно он? — Наблюдаю за веером страниц, переворачиваемых тобой, и собираюсь с мыслями, замечая за собой страх быть раскрытой во лжи.

Я боюсь, что ты тебе не понравится ложь, только представь, Алан.

— Потому что искусство — это созидание, рождение новой жизни посредством камня, нот, красок, слов... Это материализованные мысли, фантазии и  мечты. Я хочу понять, что чувствует  скульптор, когда вдыхает жизнь в свое творение, что видит художник, оставляя мазки на полотне, что пытается донести композитор, складывая ноты в очередную симфонию, — замечая, как страницы перестают мелькать, замолкаю и, наконец, поднимаю глаза, наталкиваясь на некое удивление в твоем непроницаемом до этого лице. Оно выражается в изгибе бровей и появившейся на лбу складке. Ты будто вообще не ожидал такого ответа, наверняка думая, что перед тобой стоит посредственная студентка, выбравшая факультет просто потому, что ей нужно было что-то выбрать.