Страница 8 из 42
- Не смей умирать, дура, не смей у меня умирать!!!
Я продолжал заливать в Кему литры воды. Бесполезно, почти вся жидкость вытекала обратно. Я бил ее по щекам, наклонял над ванной, поливал голову холодным душем. Влив еще пару стаканов, вдруг почувствовал, что Кему начинают сотрясать рвотные позывы. Я осторожно поднял ее и, схватив за пояс, наклонил над ванной. Кему начало рвать. Рвать по-настоящему. Обильно. Много.
- Пей, пей еще девочка.
Кему рвало, она вяло сопротивлялась, отталкивая меня рукой.
Я гладил ее по голове, плакал, умолял не покидать меня. Что будет со мной если Кема умрет? Скорее всего, прекращу всякую борьбу. Тогда уж лучше сразу в окно. Я как-то не думал о Кеме все это время. Мы попали в беду. В какую-то абсурдную, нелепую ситуацию, которая полностью изменила нашу жизнь. Ситуация о которой лучше было не задумываться, не анализировать и глубоко не философствовать. Ситуация, которая не вписывалась ни в одно из логических объяснений. Оставалось лишь принять ее такой, какая есть, перестать реагировать, полностью отключиться. Я отвлекся сам и отвлекал Кему работой, музыкой, фильмами, какими-то дурацкими занятиями. Все, что могло придать хоть какой-то смысл нашему нелепому существованию. Но фильмы и музыка часто действовали на нас удручающе. Нам сложно было смотреть кадры из старой, такой прекрасной жизни. Проще было вовсе не вспоминать.
Я долго воспринимал Кему лишь как человека, попавшего со мной в беду. Потрясение от случившегося, затяжной шок и депрессия загасили в нас все человеческие инстинкты. Мы ели лишь для того, чтобы поддержать силы. В первое время даже не готовили. Хлеб, масло, чай. Сон не приносил наслаждения – было чудовищно больно просыпаться в реальность. Почти не разговаривали. И только чтение давало нам определенную отраду. Но в этом мире книги быстро погружали в сон. Из одежды - лишь вещи Кеминой родни, когда-то проживающей в этой квартире. Отвратительные синие трико со штрипками, какие-то майки из прошлого века. Дедовские трусы, размером с небольшой парус. Мне, в принципе, было все равно. Кеме - сложнее. Женских вещей почти не было. Огромные растянутые майки висели мешком. Случайно найденные сарафаны и платья сидели на ней как попона на корове. Мне удалось кое-как починить швейную машинку, а Кема с грехом пополам ушила себе пару подходящих вещей. Мы почти не смеялись, редко шутили. Случившееся с нами привело нас к крайней степени отчаяния, а потом и к глубокой апатии. Не хотелось вообще ничего. Однажды мы смотрели романтическое кино – была постельная сцена. Кема схватила пульт и со злостью выключила фильм. Странно, но мы совсем не ссорились. Не было причин и поводов для ссор. Продуктов в достатке. Каждый брал, что хотел. Три ванных комнаты, три туалета. Фильмы смотрели редко. В основном старые, которые мы оба любили. Иногда у Кемы было отвратительное настроение, я просто уходил в другую комнату. Она меня не беспокоила. Я ее не трогал. Случалось, что Кема рыдала в истерике, не из-за меня, просто так. Я обнимал и гладил ее, она успокаивалась и чаще всего засыпала. Мне оставалось лишь уложить ее в постель. Апатия делала свое дело, реальность гасила все чувства и инстинкты.
В последние недели мы как-то свыклись с нашим положением. Я стал более внимательным к Кеме. Даже делал ей комплименты, если ей удавалось надеть что-то симпатичное. Девушка оставалась девушкой. Пыталась всеми силами разнообразить свой гардероб. Однажды спросила, не встречалась ли мне косметика. Я не помнил, чтобы Кема красилась. Пока что нам удалось найти лишь крем для рук. Кема использовала его для лица. Я же брился дедовской опасной бритвой, смазывая щеки гелем для душа или просто намыливая их. Бытовая химия была в каждой ванной комнате, а также под раковиной в одной из кухонь. Как и продукты – ее количество и виды менялись ежедневно. В один из дней попалась дешевая пенка для бритья. Я утащил ее в ванную комнату. Помню, как Кема, увидев заветный тюбик, спросила, где я его нашел. Я пошутил, что наши закрома – как лотерея, не знаешь, что попадется завтра. Она вяло улыбнулась. Взяла тюбик и надолго заперлась в ванной. Вечером она позволила надеть себе шорты. Бедняжка, все ноги были в порезах от опасной бритвы. Мы заботились друг о друге. Заботились бескорыстно, по-настоящему. Кема готовила, я выносил мусор. Точнее хватал ведро, подходил к окну, и, задержав дыхание, вытряхивал все прямо на улицу. Часто готовил и я. Любил это дело. Но посуда всегда была на Кеме. Мы убирались вместе, ели вместе. Иногда и спали вместе, заснув на просмотре какого-то фильма. Мы ясно понимали, что ближе друг друга, возможно, никого уже не будет. И каждый по-настоящему переживал, что останется один. О прежней жизни говорили мало. Очень больно было ворошить воспоминания, в которых оставались люди, места, события, которые мы вероятно никогда не увидим.
И вот теперь Кема лежит, едва дышит и, кажется спит. А всего несколько минут назад я яростно боролся за ее жизнь. Казалось, что она исторгла из себя десятки литров воды. Я продолжал отпаивать ее даже тогда, когда рвать уже было нечем. Дал ей сразу две пачки активированного угля. Ее снова вырвало. Я собрал черные таблетки, с силой запихал ей в рот, заставив запить маленькими глоточками воды. Ее знобило. Волосы были мокрые и сорочка была мокрая. Сорочку пришлось стянуть – не до приличий. Я не стал сушить ей волосы феном – лишь обернул полотенцем, как умел. Уложил на кровать, укрыв легкой простыней. Долго думал, стоит ли поискать марганцовки. Марганцовки не нашел, зато спрятал все лекарства в шкаф, заложив простынями. Вернулся к Кеме. Бледность прошла. Но я не знал, умирает ли она или все с ней в порядке. Порылся в медицинских справочниках. Нашел у Кемы все признаки тяжелого отравления. Потом вспомнил, что с моей мнительностью я вполне найду такие же признаки и у себя. Решил гнать темные мысли прочь. Методы, которые предлагал справочник, нам не подходили. Форсированный диурез, обменное переливание крови, гемосорбция, плазмаферез, гемодиализ, антидотная терапия. Из всего прочитанного я был знаком лишь с переливанием. И я готов был пожертвовать сколько угодно крови, только бы Кема очнулась, но как это сделать? Я подошел к ней, погладил по руке, спросил тихо: