Страница 38 из 53
Утро начинается с тряски.
- Батька, батька, вставай!
Продираю глаза, вижу над собой Жилу с перекошенным до неузнаваемости лицом. Кто-то немилосердно трясет мое плечо, больно впиваясь пальцами в мышцы. Пытаюсь навести резкость на размытый фейссвоего мучителя, но не получается - двоится в глазах хоть тресни.
- Батька, поднимайся - беда!
- Да не тряси ты меня, - говорю и удивляюсь слабости собственного голоса.
Похоже, стряслось что-то серьезное, уж больно рожа у Жилы бледная да заполошная. Хочу встать, опираюсь на руку, но локоть предательски подгибается. Что за дела? Собираю все силы и с помощью того же Жилы неуверенно утверждаюсь на ногах. В вертикальном положении на меня накатывает зеленая тошнота и неодолимо клонит лечь.
Жила упрямо тянет мою руку, хочет, чтобы я куда-то передвинулся.
- Погоди, - говорю. - Дай постоять.
Мутит меня здорово. Упираюсь ладонями в колени, стою, наклонившись, жду, может вырвет чем. Ощущения такие, словно вместо крови во мне течет жидкий клей, мышцы ноют, скукоженое нутро будто кто на кулак намотал и тащит наружу.
- Потрава это, Стяр, - упавшим голосом говорит Жила. - Мы узнали уже.
Узнали они! Ослы...Черт, как же хреново! Чую, по-хорошему мой органон не понимает чего от него хотят. Запускаю в рот половину пятерни, сую пальцы в корень языка, чтобы вызвать рвоту. Дважды содрогаюсь впустую, затем извергаю вялый фонтан коричнево-зеленой бурды прямо под ноги Жиле. И еще три раза чисто желчью.
- Воды дай, - прошу в пустоту.
Жила приносит фляжку, сует мне в сведенные ладони. Я пью сколько влезает и через три минуты снова пальцы в рот. Отплевываюсь. Не знаю насколько эта мера действенна, с последнего приема пищи много времени прошло, вся дрянь уже успела всосаться в кровь и понаделать внутри меня дел, но хуже, однозначно, не будет.
Подходит Голец с лицом огуречного цвета.
- Иди глянь, батька, - говорит и кивает в сторону ночного костра.
У костра кучкуются мои разбойнички. Семеро лежат вповалку, кто-то сидит, немногие стоят, поддерживая друг друга.
Пятеро уже никогда не поднимутся. Трое бывших Шалимовых и Клюй с Щуром. У последних от уха до уха перерезаны глотки, кровищи с них натекло - мама не горюй.
Контрольный надрез, смекаю, чтоб наверняка.
- Кто? - вопрошаю слабым голосом, ни к кому конкретно не обращаясь.
Голец делает предположение, что потравили народ два братца из Шалимовой ватажки. Они ночью первые сторожили лагерь, вот и добавили потравы в Жилин бурдюк с пивом, который он, естественно, с собой всегда не таскал да и кто мог знать, что умышляет кто-то чего-то, сто раз можно было подмешать гадости.
Потрава или яд, в моем "переводе"была довольно сильная, но все же не достаточно могучая, чтобы убить такое количество людей. Кто побольше из бурдючка глотнул, тот и скопытился наглухо, не факт, что и другие наиболее болящие не примрут.Один из разбойников именем Прост заявляет, дескать, степняки такой потравой стрелы мажут, когда свежая или стрела хорошо в тело войдет, считай - покойник, а царапнет если, то немочь проходит быстро, за день.
Я понимаю, что Клюю и Щуру отомстили то ли за Шалима, то ли за Горю, а может и за обоих разом, с железной, так сказать, гарантией, не полагаясь всецело на ядовитое зелье.
Кроме того два ушлых брата утащили все, что смогли унести, в основном оружие и пару курток, в том числе и мою. Кольчужку, правда, оставили - тяжелая, а вот меч с пояса отцепили. Теперь на девятерых у нас два лука, четыре ножа и одно копье. Супер воинство, мать его...
Ни хрена себе, думаю, пивка пацаны попили...
- Я могу их поискать, - предлагает Невул. - Следы пока хорошие.
Он, по ходу, меньше всех выпил, стоит прямо, только глаза слегка красные.
- Не вздумай, - говорю. - Далеко они уже и вряд ли вернутся нас добивать. Встретим когда - наизнанку вывернем, а пока, делайте, что скажу.
Странно, конечно, почему меня не пришили таким же макаром как Клюя с Щуром, но переживать об этом упущении ночных киллеров я точно не стану.
Даю задание Жиле и Невулу отобрать наименее пострадавших и с их помощью откармливать слабых мелкими кусками угля из вчерашнего костра, но для начала научить всех несложному фокусу с искусственным вызовом рвоты.
Скоро лагерь оглашается неприятными звуками, будто нескольким козлам одновременно вздумалось поучиться художественному блеянию и ничегошеньки у них не выходит. Пускай рыгают, лишь бы на пользу...
О себе я тоже не забываю, глотаю не жуя три горсти давно остывших угольков, запиваю водицей. Не бог весть какой адсорбент, но за неимением ничего лучшего сойдет.
Раннее утро потихоньку переползает в позднюю фазу, начинает пригревать солнышко, мы расползаемся по стоянке в поисках тени, валяемся в полузабытьи пока солнечные лучи не начинают пялиться на нас с другой стороны поляны. Только тогда, в доказательство слов Проста, коматоз начинает попускать, но день, я считаю, безнадежно потерян. По лагерю несутся разговоры, какая-то возня. Прислушавшись, различаю, как Голец руководит укладкой мертвых на кучу приготовленного хвороста.
- Отставить! - командую, выходя в народ.
- Надо бы их огню предать, - говорит Голец. - Негоже так оставлять.
С сомнением оглядываю сложенные пирамидой раздетые до исподнего тела. Столб дыма от эдакого костра поднимется знатный, за много километров виден будет, это вам не еды погреть.
- Далеко нам до места? - спрашиваю.
- Если сейчас пойдем, к ночи будем.
- Отлично, - говорю. - Значит прямо сейчас и пойдем или кому-то охота здесь еще ночку провести? Всем мигом собираться, ночевать будем на озере.
- Как же мертвые? - спрашивает Жила. - Так оставим?
- А как еще? - спрашиваю. - Хотите дымом всю округу распугать? Или дело сделать? Выбирайте, я подожду, у меня времени до хрена. Можем вообще никуда не ходить.