Страница 50 из 67
"Ядвига, пожалуйста, перестань!" - сказал Герман.
"Герман, мне надо идти. Но одно я хочу тебе сказать, Ядзя. Он не знал, что я жива. Я совсем недавно приехала сюда из России".
"Каждый день он звонит ей, своей любимой. Он думает, я не слышу, но я все слышу. Целыми днями он у нее, а потом он приходит домой без сил и без единого пенни в кармане. Каждый день приходит старуха-хозяйка и спрашивает, когда мы заплатим за квартиру и грозится выгнать нас на улицу, прямо сейчас, зимой. Если бы я не была беременной, я бы работала на фабрике. Здесь надо иметь деньги на больницу и врача, здесь никто не рожает дома - я вас не отпущу, пани Тамара". Ядвига побежала к двери и закрыла ее раскинутыми руками.
"Ядзя, мне надо идти", - сказала Тамара.
"Если он решил вернуться к вам, я отдам ребенка. Здесь можно отдать ребенка. Они даже платят..."
"Перестань говорить ерунду, Ядзя. Я не хочу возвращаться к нему, и тебе ни к чему отдавать ребенка. Я найду тебе врача и больницу, где ты будешь рожать".
"О, пани Тамара!"
"Ядзя, выпусти меня!", - сказал Герман. Он надел пальто.
"Ты не пойдешь!"
"Ядзя, рабби ждет меня. Я работаю на него. Если я сейчас не встречусь с ним, скоро у нас не будет ни дома, ни корки хлеба",
"Это ложь! Проститутка ждет тебя, а не рабби!"
"Ну, я вижу, что здесь происходит", - сказала Тамара отчасти себе, отчасти Ядвиге и Герману. "Мне действительно пора теперь идти. На случай, если я вдруг решу лечь в больницу, мне надо будет еще кое-что постирать и приготовить. Выпусти меня, Ядзя".
"Ты все-таки решилась? В какую больницу ты ложишься? Как она называется?", - спросил Герман.
"Какое это имеет значение? Если я останусь в живых, то буду жить дальше, а если нет, то они меня как-нибудь уж похоронят. Тебе не обязательно навещать меня. Если они прознают, что ты мой муж, то заставят тебя платить. Я сказала, что у меня нет никаких родственников. Надо стоять на этом до конца".
Тамара подошла к Ядвиге и поцеловала ее. На мгновенье Ядвига положила голову на Тамарино плечо. Она громко заплакала и поцеловала Тамару в лоб, в щеки, потом поцеловала ей обе руки. Она почти опустилась на колени, что-то бормоча на своем крестьянском наречии, но было невозможно понять, что она говорит.
Как только Тамара ушла, Ядвига снова встала у двери. "Ты сегодня от меня не уйдешь!"
"Это мы сейчас посмотрим".
Герман выждал, пока затихли шаги Тамары. Тогда он схватил Ядвигу за запястья и молча потащил ее. Он толкнул ее, и она с глухим стуком упала на пол. Он открыл дверь и выбежал. Он бежал вниз по сбитым ступеням, одним скачком перемахивая через две, и слышал звук, который походил на крик или стон. Он вспомнил о том, что учил когда-то: если ты нарушаешь одну заповедь из десяти, ты нарушаешь их все. "Ты кончишь тем, что станешь убийцей", сказал он себе.
Он не заметил, как настали сумерки. На лестнице было темно. Раскрывались двери квартир, но он не оборачивался. Он вышел из дома. Тамара стояла в снежных вихрях и ждала его.
"Где твои галоши? Тебе нельзя так идти!", - крикнула она.
"Мне надо".
"Ты хочешь убить себя? Иди возьми галоши, иначе ты схватишь воспаление легких".
"Что я схвачу, тебя не касается. Убирайся в преисподнюю - убирайтесь все в преисподнюю!"
"Оп-ля, это прежний Герман. Подожди здесь, я поднимусь и вынесу тебе галоши".
"Нет, ты не пойдешь!"
"Тогда на этом свете будет одним идиотом меньше".
Тамара шла сквозь снежные вихри. Снежинки были - голубые кристаллики. Зажглись фонари, но все равно было сумрачно. Небо было затянуто желтоватыми, ржаво-коричневыми тучами - бурное и грозное. Холодный ветер дул с залива. Внезапно наверху, в доме, открылось окно, и оттуда вылетела галоша, а за ней другая. Это Ядвига швыряла вслед Герману его галоши. Он взглянул в ту сторону, но она закрыла окно и задернула занавески. Тамара посмотрела на него и засмеялась. Она подмигнула ему и потрясла кулаком в его сторону. Он натянул галоши, но туфли уже были полны снега. Тамара ждала, пока он догонит ее.
"Самой дурной собаке достается самая лучшая кость. Как это получается?"
Она уцепилась за него, и они вместе прокладывали путь сквозь снег, осторожно и медленно, как пожилые супруги. Глыбы заледенелого снега соскальзывали с крыш. Мермейд-авеню вся была занесена. Мертвый голубь лежал в снегу, вытянуэ красные ноги. "Да, святое создание, ты уже прожило свою жизнь", - в мыслях обратился к нему Герман. "Тебе хорошо". Его охватила тоска. "Зачем Ты создал его, если таков его конец? Сколько Ты еще будешь молчать, Всемогущий Садист?"
Герман и Тамара пришли на станцию и сели в поезд. Тамара ехала только до Четырнадцатой улицы, а Герман до Таймс-сквер. Все места были заняты, кроме узкой боковой скамейки - туда и втиснулись Герман и Тамара.
"Значит, ты решилась на операцию", - сказал Герман.
"Что еще я могу потерять? Ничего, кроме моей жалкой жизни".
Герман опустил голову. Когда они подъезжали к Юнион-сквер, Тамара попрощалась с ним. Он встал, и они поцеловались.
"Думай иногда обо мне", - сказала она.
"Прости меня!"
Тамара поспешила выйти. Герман снова сел в тускло освещенный угол. Ему казалось, что он слышит голос отца: "Ну, я спрашиваю тебя, чего ты достиг? Ты сделал себя несчастным, и всех остальных тоже. Мы стыдимся тебя, здесь, на небесах".
Герман вышел на Таймс-сквер и переел на другую линию. От станций до улицы, где жила Шифра Пуа, он шел пешком. Кадиллак рабби занимал практически всю заснеженную улицу. Все лампы в доме горели, а автомобиль, казалось, светился в темноте. Герман стеснялся входить в этот сияющий дом с бледным лицом, замерзшим красным носом, в своей жалкой одежде. В темноте под навесом он стряхнул с себя снег и потер щеки, чтобы придать им цвет. Он поправил галстук и платком насухо вытер лоб. Ему пришла в голову мысль, что рабби, скорее всего, не нашел в статье никаких ошибок. Это был только предлог, чтобы вмешаться в дела Германа.
Первое, что бросилось Герману в глаза, когда он вошел в квартиру, был огромный букет на комоде. На накрытом скатертью столе стояла, возвышаясь над печеньем и апельсинами, двухлитровая бутылка шампанского. Маша была уже под хмельком. Она громко разговаривала и смеялась. Она была в праздничном платье. Голос рабби гремел. Шифра Пуа на кухне пекла пироги. Герман слышал, как шипит масло, и чувствовал запах поджаривающегося картофеля. Рабби был в светлом костюме и казался гигантом в этой узкой и низкой квартире.