Страница 22 из 67
"Ах, можно и не гладить".
"Когда ты снова позвонишь?".
"Завтра".
"Где ты будешь ужинать?"
"В Филадельфии, я имею в виду, в Балтиморе, полно ресторанов".
"Мяса не ешь. Ты испортишь себе желудок".
"У меня уже все равно все испорчено".
"Не ложись поздно спать".
"Да. Я люблю тебя".
"Когда ты приедешь?".
"Не позже, чем послезавтра".
"Приезжай скорей, мне одиноко без тебя".
"Мне тебя тоже не хватает. Я привезу тебе подарок".
И Герман повесил трубку.
"Милая душа," - сказал себе Герман. "Как получается, что подобная доброта все-таки выживает в этом похабном мире? Это необъяснимо - разве что верить в переселение душ". Герман вспомнил о Машиной выдумке, будто у Ядвиги может быть любовник. "Это неправда", - подумал он, раздражаясь. "Она само чистосердечие". Все-таки он представил, что в то время, пока она говорила с ним по телефону, рядом с ней стоял поляк. Поляк использовал те же самые трюки, которыми так хорошо умел пользоваться Герман. "Ну да, полную гарантию дает только смерть".
Герман подумал о рабби Ламперте. Если он сегодня не отдаст ему обещанную главку, рабби вполне способен выгнать его. Срок платы за квартиру истек и в Бронксе, и в Бруклине. "Я смеюсь! Это все уже чересчур. Это будет мой конец". Он по лестнице спустился на станцию подземки. Что за влажная жара? Молодые негры пробегали мимо него. В их выкриках звучала наполовину Африка, наполовину Нью-Йорк. Женщины, у которых платья пропотели подмышками, толкали друг друга пакетами и сумками, и глаза их сверкали от гнева. Герман сунул руку в карман брюк, желая вытащить платок, по платок был мокр. На перроне ждала густая толпа, тело было прижато к телу. Резко свистнув, подъехал поезд - с такой скоростью, как будто хотел, не останавливаясь, промчаться мимо. Вагоны были набиты. Толпа бросилась в открывающиеся двери, не дожидаясь, пока пассажиры внутри вагона протолкаются к ним. Сила, которой невозможно было противиться, втащила Германа внутрь. Бедра, груди, локти вдавливались в него. Здесь, по крайней мере, не существовало иллюзии свободной воли. Здесь человека швыряло и трясло, как гальку или как метеор в космосе. Втиснутый в человеческую массу, Герман завидовал людям высокого роста, которые могли глотнуть немного холодного воздуха, шедшего от вентиляторов. Так жарко не было даже летом на сеновале. Так, наверное, запихивали евреев в товарные вагоны, которые доставляли их к газовым камерам. Герман закрыл глаза. Что ему теперь делать? Что предпринять? Тамара наверняка приехала без денег. Если она скроет, что у нее есть муж, то "Джойнт" окажет ей поддержку. Но она уже сказала, что не собирается обманывать американских филантропов. А он теперь был двоеженец - и в придачу имел любовницу. Если это раскроется, его могут арестовать и выслать в Польшу. "Мне нужен адвокат. Мне немедленно нужен адвокат!" Но как он объяснит эту ситуацию? У американских адвокатов на все есть простые ответы: "Какую из них вы любите? Тогда разведитесь с другой. Кончайте с этим. Найдите работу. Пойдите к психоаналитику". Герман представил себе судью, который выносит обвинительный приговор, указывая на него пальцем: "Вы злоупотребили американским гостеприимством". "Мне нужны они все три, вот постыдная правда", - признался он сам себе. Тамара похорошела, стала спокойнее, интереснее. Она прошла еще более ужасный ад, чем Маша. Развестись с ней значило бы отдать ее в руки других мужчин. А что касается любви, то эти идиоты-специалисты используют слово "любовь" так, как будто могут объяснить, что это такое - тогда как никто еще не осознал его истинного значения.
2.
Когда Герман пришел, Маша была дома. Она была в хорошем настроении. Она вынула сигарету, торчавшую между губ, и поцеловала его в губы. Он слышал, как на кухне булькает что-то. Пахло жарким, чесноком, борщом, молодой картошкой. Он слышал голос Шифры Пуа. Всегда, когда он приходил в этот дом, у него появлялся аппетит. Мать и дочь все время варили, пекли, возились с кастрюлями, сковородками, банками для рассола, досками для приготовления лапши. По субботам Шифра Пуа и Маша готовили шолет[3] и кугль[4]. Может быть, потому, что он жил с нееврейкой, Маша особенно заботилась о том, чтобы по субботам в доме горели свечи, сиял ритуальный кубок, а стол был накрыт так, как велит традиция. Шифра Пуа часто втягивала Германа в спор о законах, относящихся к еде; по недосмотру она вымыла вместе ложку из-под молока и вилку, которой ела мясо; со свечи на поднос капнул воск; у цыпленка не оказалось желчного пузыря. Герман вспомнил, что ответил ей на ее последний вопрос: "Попробуй печень и скажи, горькая ли она".
"Да, она горькая".
"Если она горькая, значит, она кошерная".
Герман как раз ел картошку, когда Маша спросила его о родственнике, разыскавшем его. Он поперхнулся куском, который собирался проглотить, и чуть не задохнулся. Он не мог вспомнить имени, которое назвал ей по телефону. Все-таки он начал рассказывать. Он привык к подобным импровизациям.
"Да, я даже не знал, что он еще жив".
"Так он не женщина?"
"Я же тебе сказал - мужчина".
"Ты много чего говоришь. Кто он? Где он живет?"
Имя, которое он придумал, снова вспомнилось ему - Файвел Лембергер.
"А в каком родстве он с тобой состоит?"
"Он родственник со стороны матери".
"Какой именно?"
"Он сын брата моей матери".
"Девичья фамилия твоей матери была Лембергер? Мне кажется, ты называл другую фамилию".
"Ты ошибаешься".
"По телефону ты сказал, что ему лет шестьдесят. Как твой двоюродный брат может быть таким старым?"
"Моя мать была младшей. Мой дядя на двадцать лет старше ее".
"А как звали твоего дядю?"
"Тевье".
"Тевье? Сколько было твоей матери, когда он умер?"
"Пятьдесят один".
"Во всей этой истории что-то не так. Это твоя прежняя любовница. Ей так тебя не хватало, что она поместила объявление в газету. Почему ты вырвал его? Ты боялся, что я увижу имя и номер телефона. Ха, я просто купила еще одну газету. Я сейчас же позвоню туда и все выясню. В этот раз ты сам вырыл для себя яму", - сказала Маша. Ненависть и удовлетворение появились на ее лице.