Страница 61 из 83
— Я могу понять, почему змей попросил вас присмотреть за Владимиром. Друзья детства, общие деревянные игрушки и скользкий подоконник — это частенько перерастает в неоправданную заботу о ближнем. Но почему он — при врожденной кровожадности — спас Ярослава? Мне кажется, можно было найти другого якоря.
— Вполне вероятно, — согласился скель. — Я изложу свою догадку. Змей знал, что не каждый якорь сумеет удержать Владимира Петровича в момент закрепления отнорка. Ярослав Андреевич с этой задачей справился на отлично. Снятый хворец — не такая уж большая затрата сил, вложения змея окупились сторицей. А еще мне кажется, что он подыскивал не только якоря, еще и напарника для выхода на Кромку. Он понимал, что однажды уйдет. И не сомневался — если Владимир Петрович после этого выживет, то долго дома не просидит. Ярослав Андреевич — идеальный товарищ для прогулок по тропам Кромки. Бессердечный — шрам от хворца еще долго затягиваться будет; не обладающий магией, но с уважением относящийся к чужому дару. Любопытный, не болтливый, не алчный...
— Яр уехал.
Владимир напомнил об этом как минимум в пятидесятый раз.
— Как уехал, так и приедет, — отмахнулась Анна. — В чем-чем, а в этом — не сомневаюсь.
Убедившись, что ему достались понимающие собеседники, скель решился прикоснуться к деликатной теме. Описал шов на змеиной броне, пересказал слова вирма: «Стежка-Дорожка. Он вышел на Кромку и попался ей под руку» и попытался объяснить людям суть проблемы.
— Стежка-Дорожка — обезумевшая богиня, не утратившая силы. Темны облака, скрывающие правду о ее беде, это дело столь давно минувших дней, что мы можем только довольствоваться слухами. Точно известно одно: Стежку изуродовали псы Дикой Охоты при попустительстве Зереса. Одни говорят, что Стежка распорола все швы на первом свадебном платье Живы, помогая ей уйти от Зереса к Хмелю, и этим разозлила бога войны до такой степени, что он спустил на нее собак. Другие говорят, что псов натравила Дивна-охотница, бессменная королева зимне-небесных скачек. Якобы Стежка отказалась приметать ее стремя к стремени Зереса, не пожелав создавать новую божественную семью. Где правда, где ложь — нам теперь не узнать. Дивна, после следующей сотни охот, все-таки вышла замуж за Зереса. А Стежка-Дорожка надолго исчезла с глаз долой. Или бродила по Кромке неузнанной — псы перекроили ее лицо и тело, наградив уродливыми шрамами и хромотой. Безумная старуха путешествовала между мирами, бормоча проклятья и меняя судьбы. Она сшивала скупца с транжирой, аскета со сластолюбицей, неуча с поэтессой. Хохотала, возвращаясь через годы — те, кого коснулась ее игла, мучались, обрывали жизни, сходили с ума.
Ее козни распознал Чур, бог-пограничник, сын Зереса и Живы. Он обратился к матери за советом и получил неожиданный ответ: «Не лишать же ее последнего развлечения. Пусть шьет и кроит, на ее века людей хватит. Тронет кого-то из богов — тогда и подумаем».
— Вы хотите сказать, что эта сумасшедшая сшила жизни Владимира и змея?
— Скорее — души, — поправил Анну скель.
— При всем моем уважении... эта история кажется несколько надуманной.
— Нет, Аня, — Владимир оторвался от созерцания огня в камине. — Это может быть правдой.
— Вы что-то помните?
— Наверное. Не хочу вспоминать и об этом говорить.
Скель поспешил заверить и Анну, и Владимира, что и наметка, и швы не вечны.
— Они могут разорваться, разойтись. Люди с сильной волей разделяли судьбы, не лишая себя жизни. Я не хотел вас обижать или пугать. Решил не утаивать знание — вдруг пригодится.
— Спасибо, — кивнул Владимир.
Неотвратимо приближалась самая длинная ночь в году. Посиделки стали традиционными, разговоры о дальних мирах перемешивались с обсуждением повседневных забот. Люди планировали празднование Нового года, скель предвкушал розжиг костра. Его зазывали в гости, теребили, но он отказывался от приглашения. А в середине декабря попрощался и ушел, пообещав вернуться в следующем году.
Промерзший, заснеженный камень чутко прислушивался к его шагам. Скель принял истинную форму, сел возле хранительницы, позволил ветру и снегу вычистить человеческий дух. Хватило недели: появилась легкость, уверенность в собственных силах. Путешествие по лесу одарило его обломком толстой ветви ясеня — вот и полено для костра. Знания всплывали в памяти сами собой, будто дожидались нужного момента. Восемь сосновых шишек, две пригоршни можжевеловых ягод, десяток конских каштанов, семь еловых ветвей. И, конечно же, желуди. Потемневшие, напитанные снежной водой, растерявшие шляпки в лабиринте подлеска.
Самая длинная ночь в году отдана на откуп нежити и нечисти. Скель не застал истинного разгула — на его веку Зерес с Дивной уже не выезжали на охоту, Морена со свитой не шествовала по Кромке. Бывало, что боженята озоровали: сбивала с дороги путников Вьюжа, застила глаза Метелица. Чаще местная нечисть резвилась — без огонька, по обязанности. Куражились лешие, нападали на селенья, выбивали окна-двери. Пакостничали кикиморы, домовые и банники, тревожили детей ночницы, случайно разбуженные полевики поджигали амбары.
Мелких козней скель не опасался — от лесной нечисти можно отгородиться скрутками во славу Леха и Овраженя. С Кромкой надо держать ухо востро. Не прилетят, так примчатся, затопчут костер, а потом жди год, чтобы высечь искру. Скель расстарался, как мог: увил деревья вокруг оврага плетенками из плюща и омелы, к каменному черепу подобрался на цыпочках, стараясь не потревожить безмятежность снежного покрова. Семь еловых ветвей легли на снег, приняли на себя можжевельник, шишки и каштаны. В час, когда на небосводе появилась самая зоркая звезда, скель окропил ветви живой водой и взялся за подкову. Металл из волшебной кузни встретился с его ладонью. Искры рассыпались снопом, высвечивая силуэты насторожившихся деревьев. Ветви, можжевельник и шишки полыхнули столпом, пытавшимся дотянуться до звезд и неба. Скеля затопило счастье: костер удался на славу.