Страница 51 из 83
Ловушка не сработала. Ни колдун, ни якорь не примчались в городок — Лев Евгеньевич два дня пил чай в кафе напротив мэрии, выгуливая пальто и оставляя щедрые чаевые официанткам, и без интереса рассматривал орла. На ночь он уходил в горы, возвращая себе истинное тело. Проверял чашу, сидел возле хранительницы, пытаясь пробудить душу шорохом осыпей и танцами валунов. Ничего не помогало, но скель и не ожидал, что проблема решится легко.
На третью ночь его позвали с Кромки. Вирмы парили над бездной, переплетаясь хвостами, влюблено обнюхиваясь.
— Мы ушли, — сообщил серебристый.
— Колдун жив?
— Да. Я его чувствую.
— Гуля тоже жива.
В шорохе камней слышалась почти человеческая приязнь и гордость собой. Змеица посмотрела скелю в глаза, и его затянул водоворот замелькавших в голове картинок. Девочка лет шести, хрупкая, в непомерно большом ватнике, подчеркивающем худобу запястий, брела по зимнему лесу с корзинкой, высматривая побеги черемши, выглядывающие из-под тонкого слоя снега. Она и не заметила, как вышла на Кромку — маленькая дурочка, никому не нужный ребенок от второй жены Парника, истово желавшей родить сына. Наверное, если бы Гуля ушла в какой-нибудь мирок или отнорок, никто бы не всплакнул и не опечалился. Но на пути в неизвестность возникло яйцо, лежавшее на обочине облачной дороги. Яйцо было удивительно красивым: золотым, с радужными переливами и орнаментом трещинками. Гуля присела рядом, не задумываясь, птице или змее оно принадлежит, и каких размеров должна быть птица, если яйцо больше корзины для черемши. Она беспокоилась только об одном — такая красота не должна замерзнуть. Старый ватник покорно соскользнул с плеч, укрыл золото и радугу, пряча от нескромных глаз.
— Спи, Галичка, — прошептала маленькая колдунья. — Спи, летом я к тебе приду.
За пропажу ватника ей крепко влетело, как и за то, что вернулась домой, не набрав черемши. Девочке было все равно — у нее стремительно поднималась температура, силы покидали хрупкое тело, а душа рвалась на Кромку. К единственной родне, крылатой сестре, которая всегда будет понимать ее без слов.
— Я изменила ее судьбу.
В голосе камней-переводчиков явственно отразилась гордость. Скель не удержался, хмыкнул — вот уж радость-то! — и тут же осекся. Радужнокрылая Галочка — Галичка-Галечка, все равно никому не произнести имя так же, как колдунье — трижды убивала тех, кто пытался причинить вред ее сестре. Вечно одурманенного младшего брата Парника, пришлого охотника, встретившего деву с корзиной черемши в лесу, распоясавшегося зятя, присматривавшего себе вторую жену. Они не успевали даже напугать витавшую в облаках дурочку — цепкие когти змеицы уносили их на Кромку, чтобы без помех гонять двуногую добычу.
— Он ей поможет.
Змеица говорила о колдуне Владимире, это скель понял сразу. Засомневался — у колдуна была расстреляна душа, сила чернела пятнами давней горечи, погибели, которую отвел вирм, щедро поделившийся своим здоровьем.
— Поможет, — упрямо повторила Галочка. — Я вижу.
Зачем спорить? Скелю не было дела до колдуньи. Вирмы — оба — верили в то, что их судьбы и колдуны перепутаны. Гуле бы родиться в маленьком городишке, ходить в художественную школу, отправлять акварели на выставки, выписывать странные натюрморты с котами, охраняющими часы и чайники. А Вирму — в селе, где он бы еще мальчишкой получил в руки автомат и выпускал змея на волю, отбивая конкурентов от парников. Может и так. Что толку сожалеть или гадать? Не переиграешь.
— Ваш отнорок пуст? — уточнил скель.
— Да.
— А на кого вы будете охотиться? Собираетесь подстерегать караваны на Кромке? Мне просто любопытно. Вас не пугает кара стражей?
— Стражей нет, — ответил серебристый вирм. — Вышки повалены, казармы возле Биржи почти разрушены. Межмирье изменилось. Нам хватит редких путников — не на всю жизнь, а на ожидание.
И опять загадка — во что-то верят, чего-то ждут. Собираются караулить своих колдунов? А зачем тогда было отпускать? Странная история.
— Помни, ты поклялся. Я показывал моему колдуну, где лежит подкова. Покажу и тебе — на случай, если он не понял. Смотри.
Скель увидел дорогу — чужими глазами. Колдун гнал автомобиль, пересказывая якорю сведения из путеводителя: крепость двенадцатого века, разрушена в пятнадцатом, в восемнадцатом кто-то из потомков княжеского рода пытался восстановить, но почему-то сгинул вместе с бригадой заезжих каменщиков. Машина осталась на асфальтовой площадке. Колдун и якорь поднялись по лестнице, вгрызающейся в склон бетонными ступенями. Крепость выглядела так себе: груда камней, переплетенных лесной ежевикой, приправленных пожелтевшим подлеском. Сияли свежеокрашенные перила, и табличка на смотровой площадке имелась — люди проложили экскурсионный маршрут. Вид с горы открывался изумительный, и колдун с якорем уселись на скамейки под синим пластиковым куполом — людская попытка изменить гору выглядела чужеродно и жалко.
«Всмотрис-с-сь», — прошипел змей.
Совет адресовался колдуну, но скель сумел сдобрить магией чужую картинку и охнул. А если взглянуть с Кромки, крепость-то цела, оказывается! Стены ветхие, кладка сыплется, но не руины, как в родном мире колдуна.
Сердце окаменело от волнения. Где-то там, в крепости, хранился сундучок с подковой из кузни великана.
— Ты не сможешь ее забрать, — напомнил змей. — Он сможет.
— Я помню. Я зазывал его в город, к ожившему орлу, чтобы поговорить на нейтральной территории. Но он не появился.
— Придет, — пообещал змей. — Заскучает и придет. Он такой.
Лев Евгеньевич практически поселился в кафе. Выучил наизусть расписание работников мэрии, традиционное меню тех, кто захаживал пообедать, и начал галантно ухаживать за сотрудницей архива — на всякий случай, чтобы обрести беспрепятственный доступ в здание.