Страница 42 из 83
— Услышал голос ключа?
— Да.
— Теперь знаешь, как твой источник звучать будет.
— А этот? Что мне делать?
— Ты же сам вчера поговорку вспоминал, — усмехнулся бог-пограничник. — Не нами кладено, не нам забирать.
Скель обдумывал слова приснившегося Чура до глубокой ночи. И решил рискнуть. Не ради продления собственной жизни, ради воскрешения хранительницы.
Пустая и темная аллея привела его к центру города. Скель не боялся чужих глаз — предвкушение от встречи с источником превратилось в волну древней магии, усыпляющую людей, отводящую глаза. Питьевую галерею и орла освещали прожектора. Где-то в углах крылись камеры наблюдения, которые не обманешь мороком. Ничего, пусть люди посмотрят на волшбу. Если в городе забьет живой ключ, скелевы шалости покажутся властям возней в песочнице. На курорт хлынут тысячи страждущих людей и сотни нелюдей. Вытянуть воду на поверхность, напиться, набрать кувшин про запас и снова запечатать? Не получится. Дар кузнеца-великана предназначался людям. Скель не мог таить ключ от всего мира. Это грозило утратой силы, бесценного права слышать хрустальный звон и разговаривать с камнем. Скель не хотел оказаться запертым в слабом и глухом человеческом теле — нет, только не это!
Он вышел на освещенную площадку. Опустился на колени, несколькими движениями разбросал тротуарную плитку, освобождая доступ к земле и скалам. Погладил твердь, успокаивая, приучая к прикосновениям. Погрузил пальцы в почву, нащупал край каменного пласта и потянул, разворачивая неопрятный ком. Наверное, так — бережно и осторожно — касается своей находки археолог, обнаруживший в потайной нише почти истлевший тканевый тюк. Скель разглаживал камень, как смятую и слежавшуюся бархатную портьеру, расправлял складки, убирал нити древесных корней. Рука удлинилась, проникла в скалу по локоть. Скель запел колыбельную, древнюю, забытую деревьями и людьми. Камень отзывался, радовался, расступался, давая дорогу воде. Едва слышный хрустальный звон окреп, отозвался всплеском радости. Скель перевел дыхание, вытянул, выгладил два залома, создал желобок и замер в ожидании. Ключ пропитывал скалу, осваивал новый путь. Кап! — еще мутная, испоганенная примесями, мертвечиной Кромки. Кап! — чище. Кап-кап-кап! — звучно, пряно, дразня мгновенно пересохшие губы. Скель подставил ладони, не дождался, пока наберется глоток, вылизал камень, причмокивая от удовольствия. Заиграла, ударила в голову сила, захотелось шутки ради заставить плясать горы.
Хрустальный звон звучал все громче, оповещая о возвращении источника всех, кто мог услышать. Вместе с громкостью звона нарастала тревога. Скель осмотрелся. Смятую пластиковую бутылку он нашел быстро — люди любят загаживать землю мусором. Первая же капля превратила исковерканный сосуд в хрустальную чашу. Скель подставил ее под желоб, напоминая себе, что сможет справиться и с людьми, и с соперниками с Кромки. Ни скалы, ни скели неподвластны заразной гнили. Им не страшны язвы, лихорадка, падучая болезнь, которую могут наслать моровые девы и трясовицы. Проклятья соскальзывают с каменной брони, даже иглы Стежки-Дорожки ломаются. А кулак скеля, принявшего истинный вид, легко сминает танковую броню. Отчего же тревога не унимается, почему так тошно?
Тяжелый стук копыт послужил ответом. С темной аллеи донеслось пение.
Поют обезьянки, танцуют тигрята,
И снова друзья собираются в путь.
Купайтесь и пейте из нашего клада,
А мы вам откроем еще что-нибудь.
К источнику шел Золотой Олень со свитой. Не было времени разбираться, как и почему он смог уйти с Кромки. Скель понял, что ему придется принимать бой. И это будет бой с достойным противником.
Капли слились в тоненькую струйку. Скель поспешно выпил набравшийся глоток, подпитывая силу и долголетие. Шагнул навстречу приближающейся процессии, заступил дорогу к драгоценному источнику. Узникам кладового наговора настоящую жизнь уже не вернешь. Их сначала мертвой водой отпоить надо, иначе так и будут топтаться вокруг ключа, гнить, приставать к людям. А мертвой воды у скеля мало. Когда-то был фиал, сейчас пара десятков капель остались. Не хватит этого на тридцать восемь жертв заговоренного золота. И разжиться негде. Мертвая вода выходила наверх, чтобы смыть реки крови. Скель наткнулся на источник, когда путешествовал по Европе. Давно. В Первую Мировую войну. Больше он на поля сражений не попадал. Если где и открывались ключи, мимо прошли.
Поворот головы, проверка. Чаша еще не полна, чуть меньше половины.
«Успею глотнуть, не успею?»
Золотой Олень выступил под свет прожекторов, отметая надежду. Тротуарная плитка лопалась под копытами — как прежде под шагами скеля. Будет теперь забота службам городского благоустройства. Людям площадь в порядок придется приводить после визита нелюдей.
Скель ждал разговора, требований, но олень решил не размениваться на мелочи. Подобрался, стремительно прыгнул, сбил с ног. Мгновенно отскочил, ударил копытом. Медлительный скель едва успел отодвинуться. Копыто врезалось в землю, мертвеющие комки полетели к источнику и чаше, поганя воду. Из ямы поднялись, засуетились клочья Кромки, набирающие силу, слепляющиеся в тропку-ответвление. Похоже, живая вода за годы бесцельного существования озлобилась, не желала тратить себя на людей, решила соблазнять нежить, внося хаос в мир, порождая умертвия.
Цепочка мыслей промелькнула за пару секунд. Скель поднялся, сграбастал Золотого Оленя в каменные объятья. Зашипел, почувствовав, как раскаляется под руками пропитанный наговорами металл.