Страница 30 из 83
«Нельзя пугать горожан и туристов превращением на аллее. Пусть они и привычны к волшбе, терпят парящих в небе вирмов, привлекать к себе внимание — усложнить задачу. Донесут, и не знаешь, кто по сигналу явится: военные, которые хоть как-то соблюдают закон, или взбешенная нежить, охраняющая свою территорию».
Улица забрала вверх. За последним домом — огражденным каштанами особняком — превратилась в тропу, петляющую между деревьев. Скель перешагнул незримую городскую границу, углубился в вольный лес, зашуршал палыми листьями, немеющими губами попросил:
— Расскажите мне про источник.
Горы загомонили, река вторила журчанием воды на галечных перекатах, корни деревьев рыхлили землю, стараясь вытянуть на свет подробности. Камни помнили покровителя здешних мест, кузнеца-великана, сына Кряжа и Искры. Он был добр к людям: торил дороги росчерком мизинца, открывал пласты угля, останавливал лавины, чтобы не причинили вреда домам. Истинные силы благоволили любой жизни, грызться и уничтожать всех без разбора начали их порождения и потомки.
Бог ответил на мольбы людей в дни «черной лихорадки» — ударом исполинского молота породил животворящий источник. Вместе с водой из камня вышла хранительница, скеля. Кузнец приказал ей присматривать за ключом и вернулся к работе.
Шли годы, отмечаемые обвалами каменной крошки. Люди берегли тайну источника, скупо делясь живой водой с чужаками. Бог, уставший от трудов, покинул кузню и ушел в чертоги своих родителей, чтобы отдохнуть под снежным одеялом. Его сила пропитала скалы, осела в древесных корнях и угольных пластах, вгрызлась в небо стражами-ледниками, охранявшими проход к горной хижине. Волшба была невидимой и безмолвной — бог забыл дорогу к людям, перестал выполнять их просьбы. Скеля постепенно дряхлела — и вода, и камень имеют свои пределы — все чаще дремала в ложбине над ключом, теряя счет времени. И, однажды, не проснулась, оскалилась каменным черепом, пугая людей. Некому стало следить за движением горных пластов, удерживать источник на исконном месте. Ключ исчез с людских глаз после первой же пляски гор. Не пропал совсем — часть драгоценных капель влилась в минеральные воды, часть затерялась в реке, помогая жиреть ряске в заводях.
Скель ошибся — не ключ ушел под Кромку, живая вода сама притянула тропу, устав от бесцельных растрат. Некому было одернуть заскучавший, придушенный скалами источник. Не нашлось хозяина, готового выставить заслон, отвадить нежить — ни с той, ни с другой стороны.
Он дослушал и позволил сердцу окаменеть. Превращение, как всегда, было болезненным. Тяжелеющее тело ударилось оземь, два ребра, не успевших обрести положенную твердость, с хрустом сломались и тут же срослись. Скель повел плечами, стряхивая обрывки тряпок, опустился на четвереньки. Камень, укрытый слоем земли, ластился к рукам, просил: «Погладь меня!»
«Позже».
Ноги сами привели к месту первого, истинного ключа, не той пузырящейся жидкости с примесью, которую нынче превозносили люди. В низине темнел каменный череп. Скель сполз по склону, круша молодые деревца. Тронул поросшую мхом скулу, глухо охнул, ощутив теплящуюся в камне жизнь. Хранительница не покинула этот мир — то ли слишком пропиталась ключевой водой, то ли была привязана заклинанием кузнеца. Он сел, ломая подлесок, затрясся в сухих рыданиях, отозвавшихся горной судорогой. Зашипели, наползли на Кромку тени, готовые поживиться чужим горем. И откатились, давясь разочарованием — скель плакал от счастья.
Долг заставил его оторваться от сохранившего искры жизни черепа. Прежде чем браться за работу, ворочать пласты камня, освобождая источник, надо было проверить, существует ли клад, за который Георгий выдал ему аванс. Тропка провела сквозь лес, вытолкнула на поляну-пятачок с современной беседкой для отдыхающих — к счастью, пустой, не хотелось бы плодить свидетелей. Скель взглянул на синий пластиковый купол беседки и усмехнулся. Горы сбрасывали человеческие строения, поводя плечами, люди каждый раз считали это случайностью и повторяли свои ошибки. Камень медлителен, злопамятен и мстителен — о, скелю известно, насколько. Нет лучших хранителей тайн или тюремщиков, чем горы, они никого не выпускают из объятий, а если и не устерегут, так не по своей вине.
Туристическая тропа уходила влево. Туда скелю было не надо, его путь лежал по узкому карнизу над обрывом. Он равнодушно покосился на запретительный знак: «Прохода нет! Осторожно, обвал!», миновал табличку: «Осторожно, камнепад!» и прогулочным шагом двинулся к пещерам. Люди закрыли терренкур, не понимая истинной причины бед. Песок и рыжая глина мерцали, кружили голову, норовили уйти из-под ног, столкнуть ходока в бездну. Тропу отравила близость Кромки.
Для скеля Кромка опасности не представляла, ему путь в иные миры был заказан. Провалиться, оступившись, он не боялся. Слишком тяжел якорь, удерживающий в родном доме: и захочешь — не уйдешь, притянут горы.
Небо потемнело. Песок под ногами превратился в молочный кисель. Скель остановился. Все. Дальше хода нет. Он вытянул шею, пытаясь рассмотреть пещеры за провалом бездны. У входа мелькнула сгорбленная тень. Кладовик? Хорошо бы... Можно будет его подманить, напрямую свести с Георгием.
Вирм вынырнул из черноты, заставив скеля отшатнуться, прижаться спиной к скалам. Тварь работала крыльями, слепила серебристыми бликами. Крепкий, здоровый экземпляр. Такие обычно уже ни на Кромку, ни в человеческие миры не высовываются, живут в своем отнорке, охотятся на подданных, вьют гнездо с избранницей, яйца охраняют. А этот — сразу видно — неприкаянный.
Морозные выдохи нарастили на краю обрыва ледяную горбушку. Вирм улегся на нее брюхом, посмотрел скелю в глаза. Пришлось ответить прямым взглядом. Скель не испытывал страха — дыхание вирма не могло причинить ему вреда. Его истинной форме, не слабому человеческому телу, в котором удобно прятаться среди людской толпы. Вирм вызывал досаду: помеха, угроза расплате по кредиту — негоже приводить Георгия сюда, в смертельную ловушку. Вирм учует колдовство скеля, прилетит и напьется человеческой крови. Нет, так дело не пойдет... с колдуном бы познакомиться. Договориться, чтоб придержал.