Страница 26 из 96
Между тем история со святым копьем еще долгое время вызывала споры среди современников, в том числе и среди самих крестоносцев.
Участники Крестового похода и те, кто знал о находке святого копья от очевидцев или третьих лиц, передают этот эпизод по-разному. Различия в повествованиях отражают разницу в самом подходе верующих людей конца XI начала XII в., в самом их отношении к подобного рода религиозному самообману и благочестивому обману.
Детальнее всего рассказывает о находке святого копья ее инспиратор и исполнитель чуда - капеллан-хронист Раймунд Ажильский. Он тщательно скрывает закулисную сторону всей этой более чем сомнительной истории. Находка реликвии, обнаруженной по указанию свыше, изображается в его рассказе подлинно чудесным происшествием, плодом Божественного Откровения, данного крестоносцам через апостола Андрея. Желая "утешить их в крайней печали", Бог выказал свою великую благость и могущество, "избрав (для этого) бедного крестьянина, родом провансальца". "Через него господь укрепил всех нас" - такова суть внешне бесхитростного повествования Раймунда Ажильского.
Некоторые позднейшие исследователи вроде Г. фон Зибеля считали его фанатиком, по-настоящему верившим в богооткровенность и в чудесный характер случившегося. Другие, например К. Клайн, напротив, видели в нем лжеца, "настоящего иезуита до Лойолы", полагая, что он отнюдь не был слепо благочестив, а вполне сознательно, с умыслом прибег к религиозному мошенничеству и затем выдал его в своем произведении за происшествие подлинно небесного происхождения. Истина же в действительности находится посередине. Раймунд Ажильский был и тем и другим. Если он прибег к лживой проделке, то это не исключает искренности религиозных убеждений провансальского священника [Довольно оригинальное понятие о религиозности и благочестии. Диалектика, значит. - Коммент. Сосискина]. Он действовал в глубокой уверенности, что находка святого копья, пророчески возвещенная Пьеру Бартелеми в апостольском видении, - Божественное Чудо. Самогипноз фанатика парадоксально совмещался у одного и того же человека с практикой религиозного обмана. В этом своеобразная черта религиозного самосознания и вытекающего из него религиозного действия у верующих людей такого типа в средние века. Они были как бы инфантильны.
[От Сосискина
Снова оригинально. И не боялся фальсификатор о. Раймунд, претворяя в жизнь свой обман, Господа, в которого он верил "до самогипноза". И это в Средние века, когда ложь считалась одним из самых больших грехов и преступлений! Вот что пишет по сему поводу французский "медиевист" Ле Гофф (Цивилизация средневекового Запада. М.: Прогресс-академия. 1992. - 376 с). Здесь, видимо, историку можно верить:
"Именно ко лжи Средневековье испытывало особое отвращение. И лжецов называли дурными людьми, а дурных людей - лжецами. Средневековый словарь чрезвычайно богат выражениями, обозначающими бесчисленные формы лжи и бессчетные разновидности лжецов".
Кроме того, "инфантильные" крестоносцы, помирая с голоду, все же ухитрились разгромить сытых осаждающих (наверное, не инфантильных по Заборову). - Коммент. Сосискина].
Ошеломленный буйством своего воображения, подобно священнику Раймунду Ажильскому, обладавшему по-провансальски пылкой фантазией, религиозный человек того времени вполне мог уверовать в истинность видения, бывшего Пьеру Бартелеми, но он же мог с чистой совестью и инсценировать розыски святого копья, местонахождение которого якобы было предуказано апостолом Андреем. Мало того, даже свой исторический труд Раймунд Ажильский предпринял в доказательство истинности чуда святого копья. Цель написанной им хроники "История франков, которые взяли Иерусалим" заключалась как раз в том, чтобы рассеять скепсис современников по поводу этой истории. В "Прологе" к своему произведению автор с явным раздражением пишет о тех, непригодных к войне и трусливых крестоносцах, которые, дезертировав из войска, своими рассказами будто бы искажают доподлинно известную ему правду, представляют ложь истиной [На мой взгляд, очень похоже на правду. Коммент. Сосискина].
Здесь нет противоречия: самая искренняя вера, самый высокий взлет религиозной фантазии и глубочайший самогипноз как бы находят свое продолжение и дополнение в прямом обмане [Отнюдь, дядя Миша Заборов: глубоко религиозный христианин, может быть, и готов поддаться самообману, но прямой, осознанный обман других для него как раз нехарактерен. Тут есть противоречие. - Коммент Сосискина]. Это попрание здравого смысла и элементарной логики - в порядке вещей для верующего человека средневековья: перегородка между фантазией и реальностью, воображением и действительным, кажущимся и подлинным у него оказывается сломанной.
И все же, о чем свидетельствуют случай с антиохийской реликвией и освещение этого эпизода в произведениях историков XII в., самая истовая вера не вовсе истребляла в сознании верующих рационалистическое начало, самая оргиастическая игра воображения на религиозной почве не уничтожала начисто здравый смысл. Верующие сохраняли б'ольшую или меньшую толику его, сохраняли способность критически относиться к "Божественному Чуду".
В истории со святым копьем отчетливо проступает становящаяся характерной для христианского мышления того времени коллизия религиозности и рационалистичности. С одной стороны, налицо глубоко укоренившееся, традиционное, доведенное до крайней точки религиозное сознание, религиозная психика, самоопьянение фантазией, приводящее к подмене реальных отношений и связей воображаемыми; с другой - все более основательно проникающий в умы земной, логический, рационалистичный подход к действительности, который вырабатывается при этом в лоне самого старого мировоззрения и распространяется на религиозную сферу.
В стане крестоносцев нашлось немало людей, которые усомнились в правдоподобности сообщения Пьера Бартелеми о вещем видении. Они заподозрили и подлинность обстоятельств отыскания реликвии в церкви св. Петра. По словам безвестного итало-норманнского хрониста-рыцаря, автора исторического сочинения под названием "Деяния франков и прочих иерусалимцев", непосредственного участника событий, народ не поверил Пьеру Бартелеми, когда тот поведал о явлении апостола Андрея и его вещем пророчестве. "Как можем мы верить этому?" - такие разговоры можно было услышать среди рыцарей, настроенных вполне благочестиво. Когда же реликвия нашлась - и как раз в указанном апостолом Андреем месте, - это нисколько не рассеяло сомнений в подлинности случившегося чуда, сомнений, с самого начала закравшихся в душу некоторых крестоносцев. Скептическая точка зрения обрела приверженцев даже среди духовенства, в том числе высших церковных сановников, сопровождавших крестоносное войско.
В чудо решительно отказался поверить епископ Адемар Монтейльский, фактически исполнявший обязанности папского легата при крестоносной рати, а ведь он стоял близко к графу Сен-Жиллю! Епископ, как о том с раздражением пишет автор "Истории франков, которые взяли Иерусалим", не усмотрел в рассказе Пьера Бартелеми "ничего, кроме одних слов".
[От Сосискина
Вот тут-то М.А. Заборов и должен был бы рассуждать с позиции "классовой теории". Может, этот епископ, входящий в верхи церковной иерархии, был неверующий приспособленец. Либо проявилась его ревность к какому-то "простолюдину", вдохновившему победу, на что оказался не способен он, епископ, "близко стоявший к графу Сен-Жиллю" И грех ревности превозмог весь здравый смысл и все благочестие о. Адемара. - Коммент. Сосискина].
Не в силах сдержать свое негодование, Раймунд Ажильский, как историк, карает достопочтенного епископа, отправляя его душу... в ад. Оказывается, позднее, после своей кончины (1 августа 1098 г.), епископ сам поведал о своей горькой посмертной участи, постигшей его за неверие в святое копье, не кому иному, как тому же Пьеру Бартелеми, явившись ему в сновидении в храме апостола Петра, где был похоронен. Адемар признался мужичку, что попал в ад, где его жестоко мучили: "Моя голова и мое лицо были сожжены, как ты можешь видеть". Такова, по Раймунду Ажильскому, пишущему свой исторический труд в назидание современникам и потомкам, посмертная судьба, уготованная тем, кто сомневается в достоверности истории со святым копьем!