Страница 61 из 170
Штаб батальона, он же по совместительству основной командный пункт, располагался далеко за второй линией траншей в перелеске. Здесь, в дальних предгорьях Монберга, поля часто чередовались полосами лесов с проплешинами мелких болот. Позади оставался сплошной лесной массив, по которому дивизия наступала три недели, ведя «профильные» бои. Но чаще приходилось действовать в поле, где командование использовало егерей как обычную пехтуру.
Просто удивительно, как всего за несколько дней сапёрный взвод отстроил этот здоровенный блиндаж, в котором свободно могло разместиться до сотни человек. Даже полевой дизель-генератор умудрились впереть. И перекрытия срубили надёжные, шальной шестидюймовый снаряд не причинил блиндажу серьёзного вреда, когда несколько дней подряд хаконцы вели беспокоящий артогонь.
В штабе в этот утренний час было тихо. На пороге Масканина встретил сонный дежуривший унтер, доверительно ответивший на вопрос, что нет, начштаба изволят отдыхать, а вызвал господина подпоручика к себе командир батальона.
«Ещё того веселей», — подумал Масканин, снимая портупею вместе со всем на неё навешанным и отдавая унтеру бушлат и шапку, да беря протянутую слипшуюся щётку с остатками ваксы. Выйдя в предбанник, он привёл как мог в порядок изношенные сапоги, надел и поправил портупею, к которой были пристегнуты кобура с табельным «Сичкарём» и упрятанный в незатейливые ножны бебут – изогнутый вольногорский кинжал с лезвием в локоть длиной, весьма удобное оружие ближнего боя, скорее даже не кинжал, а укороченная шашка. Одёрнул полевой китель, поправил командирский планшет и придирчиво осмотрел себя в навешанное прямо на бревенчатую стену зеркало. Провел ладонью по едва отросшим волосам, хорошо что побриться с вечера успел. «На ковёр» следовало являться в допустимом внешнем виде, хоть начальство и было снисходительно в этом отношении, по себе зная все прелести окопного быта.
Как бы трудно не было, но гигиену поддерживали всегда, такие неизменные спутники человека, как крысы и вши прибыли вместе с предками ещё в эпоху освоения планеты. Вместе с ними и бациллы всякие. Кстати, давно замечено, если по чьему-то недосмотру в подразделениях прекращают за собой следить, то вслед за внешним обликом падает и моральный. Подразделение становится похожим на банду мародёров или дезертиров. И это чревато разложением соседних подразделений. И как источник всякой заразы они опасны. Поэтому не встретишь в армии длинноволосых, да и бороды были четко уставом регламентированы. За одеждой тоже следили, стирали при каждой возможности, желательно с кипячением, нижнее бельё просто выкидывали, им-то снабжали, слава Богу, исправно. Поэтому вши и прочие «радости» появлялись редко. И всё же, на передовой не всегда была возможность следить за одеждой. Одно дело полевая форма, которая иной раз превращалась во что-то невообразимое по меркам гарнизонной службы мирного времени, другое дело личная гигиена. Однако приходить на разнос в обычном расхлёстанном, сточки зрения тыловика, виде Масканин не хотел. Поэтому и оставил свой заляпанный да латаный-перелатаный бушлат штабному унтеру, в душе готовясь к начальственному гневу. А то что вызов комбата в сей ранний час означал неминуемый трагичный разбор его скромной персоны, он чувствовал даже не интуитивно, а на основании давно приобретённого опыта. Дед хоть и страдал бессонницей, но не до такой степени, чтоб по пустякам вызывать к себе на чай спозаранку.
Глядя в зеркало, он ещё раз поправил пятнистый китель, одёрнул воротник-стоичку с широкими чёрными на медной основе петлицами с вензелем полка и скромными звёздочками. К полевой форме погоны не полагались, их носили на повседневной и на парадной формах, да на шинелях, которые последние десятилетия относились к повседневке. Цвета же околышей и окантовок вольногоры носили, как и артиллеристы, сапёры, танкисты - чёрные. Награды на полевой форме по уставу не полагались, хотя повсеместно это правило всеми нарушалось. Но наград Масканин и не имел, обходило как-то начальство его наградами, да он и не стремился к ним, равнодушно посматривая на не обделённых товарищей. Однако сам не редко писал представления на своих бойцов, которые зачастую удовлетворялись командованием. Если бы не полагалось носить на полевухе отличительные знаки, он бы и их не навешивал. А так под верхним клапаном левого нагрудного кармана был навинчен знак «добровольческий крест», дававшийся добровольцам в первые два месяца войны, рядом знак «10 штыковых». На самом деле их было тринадцать. Над правым карманом, сбоку от жёлтой и красных нашивок, сиротливо пристроилась «Вишня», которую полагалось носить только справа на манер ордена, и ценилась она в общем-то как орден. Официально «Вишня» называлась «За стойкость» и давалась, как написано в статуте знака отличия: «за обречённое сражение в безвыходной ситуации без надежды на победу». Вот так, не больше, не меньше. Другими словами, в плен не сдался и пулю себе не пустил, а предпочёл драться до конца. Про пулю – это конечно преувеличение, иногда лучше застрелиться, чем попасть в плен. Солдатские «Вишни», как и аналогичные им офицерские «Солнца», были редки.
Свою «Вишенку» Масканин получил в мае 150-го, когда полк десять дней держал оборону в полном окружении, оседлав так необходимую хаконцам дорогу во время их контрнаступления на Герону. На одиннадцатый день, когда к ним прорвались мотострелки, в полку оставалось менее трёхсот активных штыков – около одной семнадцатой штатной численности. В военное время в полках разворачивались пятые батальоны, а в батальонах четвёртые роты, вот и набегало с учетом артиллерии, сапёров, связи и прочей спецуры порядка пяти тысяч человек. А в егерских дивизиях, хоть и имевших лесную специфику, но оргштатно в последние полвека идентичных стрелковым, с учётом гаубичного, пушечного и зенитного полков, да отдельных подразделений, выходило до двадцати трёх тысяч личного состава. Что вкупе со всеми огневыми средствами заметно превосходило хаконские и велгонские пехотные дивизии.