Страница 99 из 214
Вечера с Дороти оказались спокойными и серьезными tete-a-tete [свиданиями с глазу на глаз (фр.)], посвященными высокоинтеллектуальным беседам. Дороти вела себя сдержанно и целомудренно, прямо как монахиня, и Джордж уже стал подумывать, что ее оклеветали злые языки. Ее идеи, вкусы и суждения об искусстве мало занимали Джорджа, он скучал с нею и уже не раз готов был покончить с этими встречами. Но Дороти не желала его отпускать посылала ему записочки и письма бисерным почерком на бумаге с красным обрезом, и он снова шел к ней, отчасти просто из любопытства: хотелось понять, чего ей от него надо.
И он понял. Однажды Дороти пригласила его поужинать с ней в модном ресторане и на этот раз привела с собой своего очередного сожителя, молодого кубинца с блестящими, точно лакированными волосами. За столом Джордж сидел между ними. Кубинец сосредоточенно ел, а Дороти заговорила с Джорджем, и тут он с досадой узнал, что его, единственного в целом свете, она избрала предметом единственной своей священной страсти.
- Люблю вас, Джо-ордж, - громко шептала она хриплым, пропитым голосом, перегнувшись через стол. - Люблю вас, но чи-истой любовью! - Она горестно поглядела на него. - Ах, Джо-ордж... люблю за ваш ум, - бормотала она, за вашу ду-ушу! А Мигеля, Мигеля, - теперь она блуждающим взглядом обнимала кубинца, который уплетал за обе щеки все, что подавали, - Мигеля люблю за его те-ело! Ума у него ни на грош, зато дивное те-ело, похотливо шептала она, - дивное, прекра-асное те-ело... Он такой стройный... прямо как мальчик... Настоящий испанец.
Она помолчала, потом заговорила тревожно, словно бы в ней шевельнулось дурное предчувствие.
- Побудьте сегодня с нами, Джордж! - отрывисто сказала она. - Не знаю, что со мной случится, - зловеще сказала она, - и хочу, чтобы вы были рядом.
- Ну, что же может с вами случиться, Дороти?
- Не знаю, - прошептала она. - Просто не знаю. Все, что угодно!.. Да вот, этой ночью я думала, он меня бросил. Мы разругались, и он ушел! Эти испанцы такие гордецы, такие оби-идчивые! Увидал, что я поглядела на другого мужчину, и сразу встал и ушел!.. Если он меня оставит, я за себя не ручаюсь, Джо-ордж, - задыхаясь, проговорила она. - Наверно, я умру! Наверно, наложу на себя руки.
Мрачный взгляд ее остановился на любовнике - тот как раз наклонился над столом, обнажил зубы и нацелился на поднятую вилку с наколотым на нее большим аппетитным куском жареного цыпленка. Почувствовав на себе их взгляды, он поднял глаза, - вилка застыла на полпути, - удовлетворенно улыбнулся, вонзил зубы в цыпленка, глотнул вина, чтоб легче прошло, и утер жирные губы салфеткой. Потом деликатно прикрыл рот рукой, поковырял ногтем в зубах, вытащил застрявший кусочек и не без изящества кинул на пол, а его дама не сводила с него влюбленных глаз. Потом он снова взял вилку и вернулся к своим приятнейшим гастрономическим трудам.
- На вашем месте я бы не тревожился, Дороти, - сказал Джордж. - Думаю, он пока еще не собирается от вас уходить.
- Я этого не переживу! Поверьте, меня это убьет!.. Джо-ордж, вы должны пойти сегодня с нами! Хочу, чтоб вы были рядом! Когда вы тут, мне так... безопасно... так спокойно... вы такой надежный, Джо-ордж, такой утешительный, - говорила она. - Да, да, поедем ко мне... говорите со мной... держите меня за руку... и утешайте... если что-нибудь случится, сказала она и, пока суд да дело, сама взяла его руку и крепко сжала.
В тот вечер Джордж к ней не поехал и в другие вечера тоже. Больше он никогда не видел Дороти. Но, право же, никто не мог бы сказать, что его это огорчило.
Появилась также некая богатая и красивая молодая вдовушка, схоронившая мужа совсем недавно, и об этом печальном событии она упомянула в трогательном, исполненном горького понимания письме к Джорджу по поводу его книги. Он, естественно, принял ее любезное приглашение на чашку чая. И, едва он переступил порог, очаровательная вдовушка выразила готовность к величайшей жертве: начала она с задушевного разговора о поэзии, потом со страдальческим лицом пожаловалась на жару и духоту, - быть может, он не станет возражать, если она снимет платье? - потом сняла платье, а заодно и все прочее и, оставшись в чем мать родила, легла в постель и, разметав по подушке гриву огненно-рыжих волос и в безумной тоске закатывая глаза, принялась горестно восклицать: "О Элджернон! Элджернон! Элджернон!" - так звали ее умершего мужа.
- О Элджернон! - вскрикивала она, катаясь в тоске по постели и тряся пышной огненно-рыжей гривой. - Элджи, милый, это я все ради тебя! Вернись ко мне, Элджи! Я так люблю тебя, Элджи! Я не в силах выносить эти муки! Элджернон!.. Нет-нет, бедный мой малыш! - вскрикнула она, схватив за руку Джорджа, который попытался выбраться из постели (по правде говоря, он совсем уж не понимал, то ли она спятила, то ли собирается сыграть с ним какую-то злую шутку), и, прильнув к его плечу, нежно зашептала: - Не уходи! Ты просто не понимаешь! Я хочу, чтоб тебе было хорошо со мной... но что бы я ни делала, что бы ни думала, что бы ни чувствовала, все это Элджернон, Элджернон, Элджернон!
Она объяснила, что сердце ее погребено вместе с мужем, что "женщина в вей мертва" (еще прежде она успела ему сказать, что весьма начитана по части психологии), а любви она предается из верности своему незабвенному Элджи, пытаясь таким образом вновь с ним соединиться и стать "частью всей красоты земной".
Все это было весьма изысканно, возвышенно и утонченно, и, уж конечно, никому бы и в голову не пришло, что Джордж станет потешаться над высокими чувствами, хотя столь редкостную изысканность он понять не мог. Итак, он ушел и никогда больше не видел сию скорбную вдовицу. Ему просто не хватало изысканности, и он это знал. Однако не подумайте, будто его это хоть сколько-нибудь огорчило.
Наконец, в пору недолгой славы Джорджа Уэббера, появилась еще одна особа, и ее он понял. То была красивая, смелая женщина, родом из провинции, у нее имелась хорошая работа и квартирка, из окон которой открывался вид на Ист-ривер, на мосты и оживленно снующие по реке буксиры и баржи. Она не была для Джорджа ни чересчур изысканной, ни чересчур возвышенной, хотя с удовольствием принимала участие в серьезном разговоре, знакомилась со стоящими людьми либеральных взглядов и живо интересовалась новыми направлениями в педагогике и методами воспитания детей. Джорджу она очень нравилась, он оставался у нее до рассвета и уходил я час, когда улицы были еще безлюдны и в бледном, чистом, безмолвном свете утренней зари вольно и неправдоподобно вздымались к небу огромные здания, будто впервые открываясь человеческому взору.