Домой возврата нет

Ах, если бы люди слеплены были не из плоти и крови, не из чувств и страстей, а просто из глины! Если бы!

- Вы знаете... Послушайте!..

С этими восклицаниями, в которых так часто выражалась беспредметная восторженность и еле пробудившаяся мысль, Эми выхватила изо рта сигарету и хрипло, порывисто рассмеялась, сразу видно было - ей не терпится всем открыть, что же переполняет ее таким ликованьем.

- Послушайте! - опять выкрикнула она. - Вы только сравните это с ерундой, которую нам преподносят теперь! Послушайте! Ну, никакого сравнения!

Она победоносно рассмеялась, словно все и каждый наверняка поняли, что она хотела сказать этими невнятными возгласами, яростно затянулась и вновь рывком отняла от губ сигарету.

Эми была точно некое светило в тесном кольце спутников, среди которых находился и ее очередной возлюбленный - молодой японец, и его непосредственный предшественник, молодой еврей; теперь весь этот кружок передвинулся к камину и рассматривал висящий над ним портрет миссис Джек. Портрет осыпали похвалами, и он их вполне заслуживал. То была одна из лучших работ Генри Мэллоу в ранний период его творчества.

- Нет, вы только посмотрите и подумайте, как давно это написано! торжествующе кричала Эми, показывая на портрет короткими взмахами сигареты. - И какая она тогда была красивая, и сейчас какая красивая! воскликнула она восторженно, хрипло рассмеялась и с досадой окинула все вокруг горящим взглядом серо-зеленых глаз. - Вы знаете! Просто никакого сравнения! - Она нетерпеливо затянулась сигаретой. И, сообразив, что сказала что-то не то, продолжала почти с отчаянием: - Послушайте! - Она сердито швырнула сигарету в пылающий камин. - Ведь это же так ясно! пробормотала она, чем окончательно привела слушателей в недоумение. И внезапно обратилась к Стивену Хуку (он все еще стоял тут, в стороне, облокотясь на угол каминной полки), требовательно спросила: - Когда это было, Стив?.. Вы знаете... двадцать лет назад, верно?

- Да уж не меньше, - с холодной скукой в голосе отозвался Хук. Он беспокойно и смущенно попятился еще дальше и повернулся к подошедшей молодежи чуть ли не спиной. - Я бы даже сказал, около тридцати, - кинул он через плечо и небрежно, равнодушно назвал дату. - По-моему, портрет написан в тысяча девятьсот первом или втором - не так ли, Эстер? - спросил он миссис Джек, которая как раз подошла к кружку Эми. - Примерно в девятьсот первом, не так ли?

- О чем это вы? - спросила Эстер Джек и тут же продолжала: - А, портрет? Нет, Стив. Он написан в девятьсот... (она спохватилась мгновенно, никто, кроме Хука, этого не заметил)... шестом.

Тут она уловила на его бледном, скучающем лице тень улыбки и глянула быстро, предостерегающе, но он лишь пробормотал:

- А... значит, гораздо позже, я и забыл.

На самом деле он прекрасно помнил, когда закончен был портрет, помнил и месяц, и даже день. И, все еще размышляя о женских причудах, подумал: "До чего все они глупы! Как она не понимает, ведь всякий, кто хоть что-нибудь слышал про Мэллоу, в точности знает, когда написан ее портрет".

- Ну, конечно, я тогда была совсем девчонкой, - быстро объясняла миссис Джек. - Лет восемнадцати, а то и меньше...

"И, стало быть, теперь тебе сорок один, а то и меньше! - насмешливо подумал Хук. - Нет, моя милая, тебе во времена этого портрета было все двадцать и ты уже третий год была замужем... и чего ради женщины лгут!" Его разбирала досада и злость... Он смотрел на Эстер - в глазах ее вспыхнул мгновенный испуг, почти мольба. Он проследил за ее взглядом и увидел нескладную фигуру Джорджа Уэббера, тот неловко топтался в дверях столовой, и ему явно было не по себе. "Вот оно что! - подумал Хук. - Этот малый... Наверно, она ему сказала..." Он опять вспомнил ее умоляющий взгляд, и в нем шевельнулась внезапная жалость. Но вслух он только пробормотал равнодушно:

- Да, конечно, лет вам тогда было немного.

- Бог ты мой! - воскликнула Эстер Джек. - А ведь я была хороша! - Она сказала это с таким простодушным удовольствием, что в ее словах не осталось и намека на предосудительное тщеславие, и окружающие ласково заулыбались. А у Эми Карлтон вместе с быстрым смешком вырвалось:

- Ох, Эстер! Честное слово, вы самая... Вы знаете!.. - нетерпеливо крикнула она и тряхнула черными кудрями, будто споря с невидимым противником. - Она и правда...

- Ну еще бы! - Все лицо миссис Джек задрожало от смеха. - Вы в жизни не видали другой такой красавицы! Я была ну просто загляденье. От меня просто глаз нельзя было оторвать!

- И сейчас нельзя, дорогая! - закричала Эми. - Я же о том и говорю!.. Дорогая, вы самая-самая... Ведь правда, Стив? - Она как-то неуверенно засмеялась и с лихорадочным нетерпением смотрела на Хука, дожидаясь ответа.

А он, охваченный ужасом и жалостью, читал в растерянном взгляде этих больных глаз гибель, утрату, отчаяние. Посмотрел на нее свысока из-под устало опущенных век, ледяным тоном уронил: "Что такое?" - скучающе вздохнул и отвернулся.

Рядом с ним улыбалась Эстер Джек, а сверху, с портрета, смотрела прелестная девушка - та, какою она была когда-то. И его пронзила острая боль: как мучительно, как непостижимо время!

"Бог ты мой, посмотрите на нее! - подумал он. - Все еще с виду сущий ребенок, все еще хороша, все еще влюблена - да в кого, в мальчишку! И прелестна почти так же, как тогда, когда сам Мэллоу был мальчишкой!"

В тысяча девятьсот первом году! О, Время! Цифры заплясали, как пьяные, и Стивен потер глаза ладонью. Тысяча девятьсот первый! Сколько веков назад это было? Сколько минуло жизней и смертей и наводнений, сколько миллионов дней и ночей, полных любви и ненависти, страданий и страха, вины, надежд, разочарований и поражений погребено в древних эрах этой чудовищной катакомбы, этого загадочного острова! Тысяча девятьсот первый! Боже милостивый! Доисторическая эра человечества! Да ведь все это было миллионы лет тому назад! С той поры так много всего началось, и кончилось, и забылось - столько безвестных жизней, со всей их правдой и юностью и старостью, столько утекло крови, и пота, и жгучих слез... да он и сам прожил добрую сотню таких жизней. Да, он столько раз жил и умирал, прошел через все эти рождения и смерти и темное забвение, выбивался из сил, боролся, надеялся, погибал века и века, так что самая память бессильна... ощущение времени стерлось... и кажется, все это было вне времени, во сне... Тысяча девятьсот первый! Оглянешься на него сейчас, вот из этой минуты, из этой комнаты, - и он словно Большой Каньон из человеческой плоти, и крови, и нервов, и мозга, и слов, и мыслей, застывший вне времени, окаменевший, уплотнившийся в некий неизменный геологический пласт, погребенный в непостижимых глубинах иных напластований вместе со всеми чепцами, турнюрами и старыми песнями, соломенными шляпами и котелками, цоканьем забытых подков и стуком забытых колес по забытым булыжным мостовым... все это вперемешку со скелетами утраченных идей осталось в едином окаменевшем пласте мира, который давно канул в небытие... а между тем _она_... Она! Да, конечно же, она, как и он, была частью того мира!