Страница 116 из 214
- И по-вашему, они не сумели бы разбить южан, мистер Уэйкфилд?
- Разбить южан? - восклицал старик. - Разбить южан! Что это вы толкуете, юноша?.. Черт возьми? Доведись этой шайке только услыхать, что Твердокаменный Джексон двинулся в их сторону, они бы мигом кинулись от него врассыпную. Так бы припустились, только пятки бы засверкали! прокудахтал старик Уэйкфилд. - Тьфу! - опять негромко, презрительно произносил он. - Где им! Кишка тонка!.. Но я вам вот что скажу! - вдруг с жаром восклицал он. - Мы больше не станем с этим мириться! Наши ребята достаточно терпели, больше не хотят. Если они опять попробуют поступить с нами, как в прошлом году... тьфу! - Он умолкал и, покачивая головой, глядел в окно. - Да что говорить, все ясно как божий день! Это зависть... просто самая обыкновенная гнусная зависть... вот что это, такое!
- Вы о чем, мистер Уэйкфилд?
- Да о том, как они обошлись с нами в прошлом году! - восклицал старик. - Задвинули нас в самый хвост во время этого пар-рада, а полагалось нам идти первыми, это всякий знает! Но мы им покажем! - пригрозил он. - Уж мы их проучим! - Он победоносно встряхивал головой. - Пускай только и в этом году попробуют нам напакостить, я знаю, что мы им поднесем! - воскликнул он.
- Что же вы им поднесете, мистер Уэйкфилд?
- А вот что. Мы не явимся на этот пар-рад! Просто не явимся! Пускай проводят свой проклятый пар-рад без нас! - в восторге чирикал он. - Будет им хороший урок! Да-да! Поверьте, это приведет их в чувство! - кричал он.
- Должно бы, мистер Уэйкфилд.
- Ну как же, - важно говорил старик, - ведь если нас не будет на параде, поднимется волна протестов... да-да, прокатится волна протестов до самой Калифорнии! - убежденно кричал он и широко взмахивал рукой. - Народ этого не потерпит! Этих молодчиков живо осадят!
А когда Джордж уходил, Уэйкфилд обычно провожал его до двери, горячо жал ему руку, и в старческих глазах его была тоска и мольба, когда он говорил на прощанье:
- Заходите, сосед! Я всегда вам рад!.. У меня тут есть всякое... фотографии, книги о той войне... есть такое, чего вы еще не видали. И никто не видал. Такого ни у кого больше нет!.. Только предупредите, когда захотите прийти, и уж я буду на месте.
Медленно ползли годы, а Джордж все жил один в Бруклине. То были тяжкие годы, годы, полные отчаяния, одиночества, годы, когда он писал без конца, пробовал писать так и эдак, на все лады, годы поисков и открытий, годы унылого безвременья, усталости, изнеможения и неверия в собственные силы. Он забрел в непроходимую чащобу и теперь прорубал себе путь в джунглях опыта. Он сбросил с себя все, осталась только грубая реальность - он сам и его работа. Больше у него ничего не было.
Он понимал себя сейчас ясней, чем когда-либо, и, хотя жил отшельником, считал себя уже не какой-то особенной личностью, обреченной существовать отдельно от всех, но человеком, который работает и, как все, неотделим от всего человечества. Он жадно, страстно всматривался в окружающее. Жаждал все увидеть, как оно есть, все объять, что только возможно, - и потом из всего, что узнал и понял, создать плод собственного видения.
Один упрек, высказанный в печати по поводу его первой книги, занозой сидел у него в мыслях. Некий несостоявшийся стихоплет, ставший критиком, просто-напросто зачеркнул его книгу - это, дескать, "вопли дикаря". Уэббер постигает мир не умом, а чувствами, он враг разума, познания и "интеллектуальной точки зрения". Пусть была в этих обвинениях доля истины, все равно, думал Джордж, это всего лишь полуправда, а она хуже прямой неправды. Беда так называемых "интеллектуалов" в том, что они недостаточно интеллектуальны и чаще всего нет у них никакой определенной точки зрения, а так - путаница случайных, смутных, несочетаемых, произвольно надерганных понятий.
"Интеллектуал" и человек мыслящий - отнюдь не одно и то же. Собачий нюх обычно ведет собаку к тому, что она ищет, или уводит от того, чего она старается избежать. Иными словами, ее чутье - это ее чувство реальности. А "интеллектуал" обычно лишен чутья, и у него нет чувства реальности. Ум Уэббера разительно отличался от ума среднего "интеллектуала" прежде всего тем, что Уэббер, точно губка, впитывал жизненный опыт и все, что впитал, пускал в дело. Он поистине непрестанно учился у жизни. Меж тем его знакомые "интеллектуалы", казалось, не учились ничему. Они не способны были что-либо разжевать и переварить. Они не умели размышлять.
Он думал о тех, кого знал сам.
Вот Хэйторп, - в пору, когда Джордж с ним познакомился, он был поклонником позднего барокко в живописи, литературе и прочих искусствах и писал одноактные "костюмные" пьесы - "Гесмондер! Руки твои - бледные чаши жаркого желания!". Позднее он заделался поклонником примитивизма греков, итальянцев и немцев; потом стал поклоняться негритянскому культовому искусству - деревянной скульптуре, и песням, и духовным песнопениям, пляскам и прочему; еще позднее - юмору во всех видах: карикатурам, Чаплину и братьям Маркс; потом экспрессионизму; потом святой мессе; потом России и революции; под конец - гомосексуализму; и в довершение всего поклонялся смерти: покончил с собой на кладбище в Коннектикуте.
Вот Коллингсвуд, - только что с институтской скамьи, из Гарварда, поклонник не столько искусства, сколько духа. Сперва, "большевик" с Бикон-хилла, он ударился в беспорядочные любовные связи и групповую любовь, считая это вызовом "буржуазной морали"; потом вернулся в Кембридж, где под руководством Ирвинга Беббита занялся наукой; и вот Коллингсвуд приверженец гуманитарных знаний, злейший враг Руссо, романтизма и России (каковая, по его нынешнему мнению, тот же Руссо, только в современном обличье); затем он драматург и в классическом триединстве греческой драмы изображает Нью-Джерси, Бикон-хилл или Сентрал-парк; далее он разочарованный реалист - "все, что есть хорошего в современной литературе, можно найти и в рекламе"; затем сценарист, два года в Голливуде - теперь всего превыше кинематограф с его легкими деньгами, легкими любовными связями и пьянством; и, наконец, опять Россия, но уже без былой любви никаких сексуальных забав, дорогие товарищи, мы служим Делу, живем во имя будущего, наш долг - спартанское воздержание, а то, что десять лет назад считалось свободной жизнью, свободной любовью, просвещенными удовольствиями пролетариата, ныне с презрением отвергается как постыдное распутство "буржуазного декаданса".