Страница 43 из 105
Молчановка, о которой через местные партизанские отряды поползли слухи по линии фронта Ржевского выступа, жила полупривычной оккупированной жизнью.
После первой же ночи офицер оставил Полю для себя. Его педантичность не позволяла делить девушку с рядовыми, которые, несмотря на собственную разнузданность, откровенно его побаивались. Даже немецких солдат покоробило, когда Генрих Шульц из табельного оружия со спокойным выражением лица выстрелил в голову полуслепому котёнку, со словами «Ich hasse Katzen[1]» поддел острым носом сапога мёртвую тушку и зашвырнул подальше.
– Du wohnst mit uns schon ein halbes Jahr und hast kein einziges Wort gelernt. Gefällt dir die Sprache nicht oder bist du eine total blöde Kuh? Das ist eine erhabene Sprache! Kant, Nietzsche, Hegel, Feuerbach, Goethe schrieben auf dieser Sprache. Ke
st du Goethe? Und Brüder Grimm? Kest du mindestens Brüder Grimm?[2] – в ответ Поля мотала головой, чувствуя, что раздражение Генриха Шульца усиливается. – Hast du unsere Musik auch nicht gehört?[3] – продолжал удивляться немец. – Bach, Schubert, Schuma, Wagner? Hast du nicht einmal Beethoven gehört?[4]
Поля вспомнила Шостаковича, чья седьмая симфония, доносившаяся из радиоточки над магазином, запомнилась ей.
– Я хотя бы не понимаю, о чём вы мне по ночам говорите, – ответила она по-русски.
Беседа шла при Степане, и он остатками знания языка, которые усилила война, передал офицеру смысл её слов по-немецки.
– Klug, aber Stepan wird dolmetschen. Ab heute lernst du Deutsch und wirst mir auf Deutsch danken. Verstehst du? Für jeden Schlag, für jede Demütigung, für alles was der jetzige Stand der Dinge aufweist.[5]
Поля наивно думала, что с новым офицером всё станет хоть немного проще, а на деле она вошла в прежний жестокий мир, но через другую дверь. Зато с Генрихом она пережила зиму, почти не голодая. По вечерам он учил её немецкому и часто что-то рассказывал на своём рубленом языке. Но всё-таки постоянный мужчина, даже такой, лучше, чем прошлое безумное множество. Несмотря на его особое отношение, она стала замечать, что прискучила. Как-то раз он чуть не отдал её в роту автоматчиков, но обошлось. Поля научилась смягчать пыл пьяных мужчин и менять темы разговоров. Но в июне грянуло! Её не вызывали больше недели, и Поля забеспокоилась. Не выдержала и сама не своя зашла к Шульцу, огорошив словами и так неспокойного, напряжённого немца из-за задержки наступления под Москвой.
– Буду преданней собаки, что умереть за тебя готова! Как скажешь – так и сделаю. Любое твоё желание с улыбкой исполню. Никогда плохого не скажу: ни в глаза, ни за глаза. Важнее родных для меня станешь. Всё отдам, от всех откажусь, – и она обвилась руками вокруг высокого лакированного немецкого сапога.
Он несколько раз дёрнул ногой, словно проверяя, сильно ли держится, потом открытой ладонью наотмашь ударил по лицу. Поля на мгновенье разомкнула руки, и он привычным движением оттолкнул её. Девушка упала на спину, заплакала, но тут же прекратила. Подползла к сапогу и снова обхватила его руками.
– Позволь остаться, – попросила она по-немецки с сильным акцентом.
Он удивился её попытке, но смягчился.
– Uhhh, russisches Schwein,[6] – опять замахнулся, но бить не стал. – Na gut, was soll ich mit dir tun. Du scheinst robust zu sein, erholst dich schnell. Bleibe hier da
.[7]
Засплетничали. Будто полностью отдалась немцам, сломалась. Находились и те, кто не осуждал, понимая тяжёлую долю, выпавшую красивой женщине. Но такие молчали, боясь пересудов.
Как-то Поля шла с двумя полными вёдрами воды на коромысле. И одна из деревенских толкнула её, прежде плюнув в лицо. Поля упала в образовавшуюся от пролитой воды лужу. Попыталась встать, но закружилась голова. И от слабости, ворочаясь, вся перепачкалась в грязи. Впервые не выдержала: закричала, заплакала навзрыд на всю улицу:
– Что ж помочь не выйдете? Помнится, жизнью ради меня хотели рискнуть! Что с вами стало? Я никого, кроме вас, не знаю. Я с рождения тут, с вами. Как же вы за год изменились! В кого превратились? Кто придёт – тому и прислуживаете. Или я, по-вашему, хуже? Думаете, я хорошо живу? Да вы и половины не знаете, что мне терпеть приходится! Не меня – так кого-нибудь из вас бы взяли. Да-да, вместо кого-то из вас я там!
Так никто и не подошёл к ней.
А через семь месяцев Поля родила. Рожала долго, сильно мучаясь. Кричала, рвала ртом воздух, путая вдох с выдохом.
– Полюшка, моя бедная девочка, всё хорошо, всё уже хорошо, только не плачь, – успокаивала Матвеевна.
Поля и не плакала. Она смотрела в черноту ночи и лишь ногтями одной руки, обхватившей бабушку, впилась ей под лопатку.
– Ну, всё, всё, расслабься, я с тобой, тут, рядом, – нежно шептала Матвеевна.
Объятия родного человека и добрые слова подействовали на роженицу, как снотворное. Она так привыкла к неудобствам и так устала, что уснула полулёжа. Когда у Матвеевны затекли руки держать внучку, попыталась положить её на кровать. Поля сквозь сон стала цепляться за неё, будто за последнее хорошее, что у неё осталось, и даже вскрикнула, но бабушка крепко обняла её и тихо-тихо напела старинную колыбельную, с которой укачивала ещё её мама в детстве. Внучка успокоилась.