Страница 39 из 105
– Ja,[1] – сухо подтвердил Степан.
Двоих, выбежавших на крыльцо, расстреляли из немецкого автомата, взятого у часовых. Остальные забаррикадировались в доме. В окно полетела граната, и взрыв разметал части человеческих тел по просторной горнице. С уцелевшими завязалась перестрелка. Партизаны обступили дом, где размещалась рота автоматчиков, и уже хотели было войти, но справа, с крыши каменного склада, застрочил пулемёт. И выкосил троих деревенских из палисадника. Партизанам пришлось сосредоточиться с другой стороны дома, тогда как немцы, прикрываемые огнём сверху, выползали через дверь. Среди них пробирался и Степан с кровавым подтёком из уха.
Бой длился до вечера. Партизаны уже были готовы отступить в лес, так как потеряли половину бойцов, но немцы прекратили огонь. Отступили: собрались и в полчаса покинули деревню, отстреливаясь. Партизаны не решились их преследовать. Они не могли оставить раненых, а о совпавшем большом наступлении Красной армии просто не знали.
Женщины выбежали из домов – в слезах, радостные. Искали родных: сначала среди живых, потом донимали бойцов расспросами и только после, уже боясь найти близкого, осматривали убитых. Запричитали. Одна женщина, обнимая окровавленного мужчину, целовала его, смеялась и что-то жарко шептала ему на ухо, а он, с гримасой боли на лице, пытался успокоить взбеленившуюся бабу.
Полина стояла в стороне, смотрела и плакала. Она знала, что родственники далеко: они ушли на фронт ещё в начале лета. Её заметил Михаил и подошёл:
– Полюшка, как ты?
Она вздрогнула от непривычно-ласкового мужского слова. Посмотрела на Михаила и обрадовалась. Впрочем, тут же смутилась, понимая, что ему всё известно о её жизни при немцах. Но не смогла молчать и спросила, чуть захлопотав:
– Миш, так рада тебя видеть! У тебя кровь – ты ранен? А то пойдём к нам – промою.
– Нет, не могу сейчас, а кровь не моя, – он подошёл и обнял девушку. Поля несколько минут рыдала в его объятиях.
Они думали: если встретятся, то почему-то должно стать легче. Вспомнится детство, взаимные, неуклюжие, робкие ухаживания – и появятся силы жить. Но, встретившись, ничего не почувствовали: война, поспособствовавшая раннему ненужному взрослению, сильно обожгла их. Обнимая друг друга, понимали: по-прежнему уже не будет, и они никогда не забудут случившегося. Им стало ясно: война убила главное – надежду на своё счастье. И нужно стараться уже для следующего поколения, чтобы те прожили по-хорошему – так, как не пришлось им. Не было смысла говорить и попусту надеяться. Очень хотелось дожить до окончания войны и тогда хоть одним глазком взглянуть на ту, как казалось, несбыточную мирную жизнь. Они стояли в центре радостной суеты довольно долго, их никто не тревожил.
Зашумела деревня, вовлекая обнявшуюся пару в текущие дела. Размещали бойцов. Тут же пошли и забрали немецкие запасы. Кто-то достал припрятанное…
К вечеру деревня смолкла, и Михаил возвращал отряд в лес. Пока они шли к штабу, он думал, как объяснить своевольный штурм, – ведь по его приказу вступили в бой с превосходящим противником и потеряли больше половины личного состава.
В штабе его ждали. Оказалось, что на отряд сильно рассчитывали: он должен был прикрывать левый фланг при наступлении на Ржев. Но их не оказалось на месте. Рассказ Михаила только усугубил ситуацию – его опять связали и оставили в землянке под охраной.
Шло отчаянное наступление советских войск, и неповиновение жестоко каралось. Каждый боец мог защитить свой метр линии фронта, не дав врагу осуществить главную цель – захватить Москву. А тут целый отряд пропал.
Утром Михаила под конвоем сопроводили в другую часть, где определили в штрафники. Ему сделали единственное исключение – оставили воевать в родных краях, определив с осуждёнными с Урала, которых тогда направляли как раз на Калининский фронт. Из командира он превратился в смертника.
А Молчановка недолго жила без оккупации. Уже в январе в неё почти без боя вернулись немцы. Они пустили разведчиков, а потом, ворвавшись в деревню, перестреляли полтора десятка мужчин и женщин. Партизан, которые не успели убежать, пленили. Стали размещаться на прежних местах, но в предыдущем бою несколько домов были разрушены, потому решили занять избу Матвеевны.
Поля обомлела, когда в дом зашли знакомые садисты.
– Du kommst wieder zu uns. Wir haben dich vermisst,[2] – немцы дружно захохотали.
Она не поняла слов, но вся сжалась и вцепилась в лавку, на которой сидела. И они потащили её за ноги. Поля кричала, а немцы смеялись. Матвеевну, пытавшуюся заступиться, успокоили одним ударом, от которого старушка потеряла сознание. Поля раскорячилась – немцам не удавалось протащить её вместе с лавкой в дверь. Один стал ломать ей пальцы. Вывихнутой фаланги оказалось достаточно, чтобы Поля ослабила хватку. Они, перешучиваясь, унесли визжащую девушку в штаб.
Там её встретил совсем другой мужчина, но в похожей форме. С тонкими чертами лица и нервными движениями; он сразу начал кричать. Поля отвернулась. Это взбесило начальника, и он стал её беззлобно, с противной аккуратностью избивать, пока девушка не перестала двигаться.