Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 3 из 259

— Ну и хорошо, — сказал он вслух. — Максим Торнвальд в свое время женился, и к чему это привело?

Аметист едва заметно потемнел, словно нахмурился, не понимая, что происходит, и на каком языке говорит его новый хозяин. Не объяснять же ему, что где-то далеко-далеко есть планета Земля, и на одной шестой части тамошней суши в ходу как раз тот самый русский язык, который отец Гнасий сравнил с речью дальневосточных варваров…

— Ничего общего, кстати говоря, — Шани поправил перстень и смахнул с камня невидимую пылинку. Зачем задумываться о прошлом, когда и в настоящем у его неусыпности декана всеаальхарнского хватает хлопот и забот? Шани поудобнее устроился в кресле и стал прикидывать дела на ближайшее время. К привычной работе в инквизиции и академиуме добавятся гражданская цензура и забота о духовном воспитании принца и принцессы. Придется ходить в театры и вычеркивать из пьес намеки на ересь и вольнодумство — а актеры и режиссер будут смотреть на него с почтительным страхом и мысленно посылать самые невероятные по изобретательности проклятия. Придется наставлять наследную чету на путь добродетели — Луш, засидевшийся в принцах и уставший ждать корону примется по-простому предлагать выпить, а принцесса Гвель, не приученная дворцовым воспитанием говорить без спроса и позволения, просто станет смотреть на него огромными голубыми глазами…

— Мило, — сказал Шани. — Очень мило.

…Свет с трудом проникал в маленькое пыльное окошко чулана. Саша смотрел, как серые лучи выхватывают из мрака то высокие отцовские сапоги для рыбной ловли, то ящик со старыми, еще бумажными книгами, которые уже давно пришли в негодность, а выбросить рука не поднималась, то мешок с игрушками Саши, который убрала сюда еще мама, когда сын пошел в школу. Саша лежал на полу, вслушиваясь в нестерпимую боль во всем теле, и пытался понять, что же ему делать дальше.

Табуретка все-таки вырвалась из-под ног, и он повис в петле, захрипев и забившись от боли и ужаса. Мелькнула мысль о том, что рыжая дрянь победила — но тут веревка, много-много лет пролежавшая в чулане и успевшая подгнить, подвела мачеху и оборвалась. Саша рухнул на землю и, жадно глотая воздух, понял, что еще повоюет.

— Ах ты ублюдок!

Сияющая сковородка мачехи — она предпочитала готовить еду самостоятельно, без использования кухонных роботов и нанофабрикатов — ударила Сашу по лицу. Нос противно хрустнул, а мачеха ударила еще, и еще. Скрывать свое разочарование она не собиралась.

— Паскуда малолетняя! Ну ты получишь у меня!

Куда подевалась рафинированная красавица, в обществе которой Максим Торнвальд блистал в высшем свете столицы! Сейчас это была растрепанная злобная бабища, у которой вместе со злополучной веревкой оборвались все планы.

— Помогите! — крикнул было Саша, но вместо крика у него вышел булькающий хрип. Новый удар; Саша показалось, что голова сейчас расколется. Кровь из рассеченной брови заливала глаза.

— Кричи, кричи, — прошипела мачеха. — Громче кричи, хрен тебя кто услышит.

Ну конечно, подумал Саша, она включила шумоизоляцию на дом. Хоть обкричись, никто не придет… Мачеха нанесла еще один удар, и Саша рухнул в спасительную темноту.





Итак, он заперт в чулане, а на теле живого места нет, словно он превратился в сгусток пульсирующей боли. Саша дотронулся до носа, и боль вспыхнула яркой белой звездой с острыми лучами. Отец придет с работы и отведет Сашу в клинику, а когда они вернутся домой, то этой дряни тут уже не будет. Уволокут ее в участок, в камеру, будет знать свое место…

Саша глухо застонал и едва не рассмеялся от внезапного понимания, что никогда ничего такого не случится. Мачеха для этого слишком умна. Она наверняка давным-давно приготовила для отца совершенно правдоподобную историю, в которой кругом виноват один только Саша, а она, как обычно, была к нему очень добра, стараясь подружиться с сиротой и заменить ему мать… А отец, который в последнее время и так не слишком ласков со старшим сыном, будет полностью на ее стороне. Кадетский корпус, о котором Максим Торнвальд обмолвился пару дней назад и о жестоких порядках в котором ходили самые невероятные слухи, станет для Саши новым домом, а в его прежней комнате поселят новорожденных близнецов. Все.

Серые лучи скользили по завалу вещей в чулане. Вот удочка, которую Саше подарил дедушка, вот старый плюшевый медведь с одним глазом, с которым еще отец играл, вот складной мангал для поездок на природу, а вот рукоять старинного топора, которым прадед, предпочитавший столице пасторальную сельскую жизнь, рубил дрова для камина… Мачеха не знала, что в чулане есть топор. А Саша знал.

…потом он почувствовал озноб и, выронив из ослабевшей руки окровавленный топор, соскользнул на ковер и съежился, пытаясь удержать тепло. Накатившая волна одиночества и пустоты была тяжелой и душной, словно ватное одеяло; Саша провел ладонью по щеке, смахивая слезы, и произнес:

— Телефон. Связь с полицией.

Раздался мелодичный звон соединения, и в комнате прозвучал уверенный мужской голос.

— Лейтенант Петренко, дежурная часть, слушаю вас.

— Меня зовут Саша Торнвальд, — промолвил Саша и не услышал себя. — Васильевский остров, шестая линия, дом восемь. Приезжайте, пожалуйста, поскорее.

— Что случилось, сынок? — встревоженно спросил лейтенант. Саша шмыгнул носом и ответил:

— Приезжайте скорее. Я убил свою мачеху.

Приехавшая полиция первым делом сняла с него побои и оценила полосу от веревки на шее. Саша безучастно рассказал им обо всем, что случилось днем и случалось раньше, и с тем же равнодушием подписал свои показания. Скрывать ему было нечего. Тело мачехи забрали в морг, а Сашу повезли в судебное отделение. Один из полицейских, смотревший на замордованного подростка с искренним сочувствием, сказал, что статью дадут легкую, и после всего, что ему пришлось пережить, Саша отделается подростковой психиатрической клиникой или детской колонией. Три года максимум. Саша слушал полицейского и думал, знает ли уже отец обо всем, что случилось.