Страница 191 из 259
Однако Андрей уже ничем не мог им помочь. То, что какой-то час назад было ребенком, сейчас было сломанной куклой из плоти и крови. Андрей нервно сглотнул, пытаясь подавить вскрик, и накрыл маленькое тело зеленой тканью, поданной одним из охранцев. Затем он подошел к академитам и спросил:
— Ребята, как вы?
— Я нормально, — ответил плачущий, лопоухий парнишка-южанин. Его смуглая кожа сейчас была серой от пыли и страха. — Дитар, ты что там?
— Ноги, — коротко ответил Дитар. — Ноги дрожат, встать не могу. Вы лекарник?
Андрей быстро осмотрел обоих. Академитам и правда невероятно повезло — они отделались царапинами и синяками.
— Сколько там было народу? — спросил Андрей. К храму уже прибывали экипажи и фургоны столичных медицинских служб, и бело-голубые халаты замелькали среди толпы.
— Много, — сказал южанин. — Я бы сказал, сотни три…
Андрей крепко выматерился по-русски и направился к развалинам.
Живых там больше не было. Никого. Развалины храма разбирали до вечера, всякий раз, видя человека среди камней, надеясь, что он жив. Среди погибших в основном были женщины и дети, пришедшие в храм на первой неделе поста, чтобы традиционно освятить цветы у мощей мученика. К концу дня Андрей почувствовал какое-то внутреннее отупение, которое позволяло ему отстраненно наблюдать и участвовать — благодаря этому он мог оттаскивать камни, доставать мертвых, бесстрастно фиксировать смерть и не срываться в истерику. Потом ему стало совсем плохо — в легких словно возникла металлическая пластина, не позволявшая дышать — тогда Андрей отошел в сторону и обессиленно опустился на землю. Стоило ему остаться в относительном одиночестве, как окружающий мир, до того словно бы находившийся за защитной пленкой, смог прорваться к Андрею — его захлестнуло звуками, красками, запахами. Он увидел место трагедии в деталях: темные пятна крови на камнях храма, закрытые зеленой тканью трупы и фрагменты тел, мятые почерневшие лепестки освященных цветов, обрывки одежды, игрушечный медоедик без лапы, рыдающие родные и близкие погибших — все это наконец-то догнало его, смяло и оглушило. Тогда Андрей закрыл лицо грязными ладонями и заплакал.
* * *
В столице был объявлен недельный траур по погибшим.
Горожане выглядели испуганными и недоумевающими. Пройдя через многолетнюю войну, они не понаслышке знали о том, что такое кровь и смерть, но не могли допустить даже мысли о том, чтобы в мирное время произошло подобное богохульное изуверство. Если раньше враг был известен в лицо, то теперь все замерли в ожидании незримой и неотвратимой беды, что могла нагрянуть в любую минуту.
— Я не знаю, как мне выразить мою скорбь.
Пришедшие на гражданскую панихиду по погибшим стояли, скорбно склонив головы. Погода в столице испортилась: низко нависли тучи, порой брызгало дождем, и усиливающийся ветер трепал черные флаги.
— Друзья мои, братья и сестры, — император, обратившийся с речью к народу, говорил вроде бы негромко, но в молчании и тишине его голос долетал до всех. — Скорбя и рыдая по погибшим, мы должны понимать, что этим не вернем наших близких. Я верю, что Заступник оказался к ним милостив, и сейчас все они пребывают в Его чертогах. В своей неизмеримой доброте и человеколюбии Он сможет унять и нашу боль, такую неуемную сейчас. Мы потеряли лучших людей, красу и будущее Аальхарна, и эту потерю ничто не восполнит.
В толпе кто-то всхлипывал. Шани тоже провел по щеке рукой в перчатке. Во влажном воздухе отчетливо пахло душной тяжестью идущей грозы.
— Расследование взрыва я беру под свой личный контроль, — продолжал император, — и перед лицом своего народа приношу клятву в том, что отнявшие у нас наших родных и близких будут найдены и понесут самое суровое наказание.
По толпе прошла волна ропота. Жители столицы прекрасно знали, что император слов на ветер не бросает.
— Какие бы цели ни ставили убийцы, у них не получится самого главного. Они никогда не смогут внести раскол и смуту в наш народ. Это горе дает нам силу для того, чтобы сплотиться как никогда прежде и совместной волей, единой помощью и братской любовью победить любую беду…
Сидя на скамье в оранжерее, Несса думала о том, что убегала от одного несчастья ради того, чтобы попасть к другому. Когда она узнала о взрыве и бросилась к развалинам храма, то даже не ожидала, что ее там ждет. А там были мертвые люди — и мертвые дети! — и Андрей, что смотрел прямо на нее и ничего не видел. Вместе с остальными лекарниками и охранцами Несса разбирала завал, и слезы текли по ее щекам, срываясь в кровавую пыль, а потом началось самое тяжелое — сортировка останков и опознание. Когда стоявший рядом с ней мужчина в военной форме вдруг взял с зеленой ткани кисть руки — единственное, что осталось от человека — и каким-то неживым голосом промолвил: «Знаете… это моя жена. Это ее шрам на пальце» — то Несса упала в обморок.
Это моя родина, думала Несса, сидя в одиночестве среди пышных цветов оранжереи. Снаружи шел дождь, и бормотал, ворочаясь и урча, далекий гром, а здесь было тихо и темно, и Нессе хотелось раствориться в этой темноте, перестать быть собой, перестать принадлежать миру, в котором человек с изуродованным сердцем и разумом приходит в храм и убивает детей и женщин. Да, это была ее родина — красивая яркая обертка с оторванной женской рукой внутри. Пожми руку мертвецу — тебе больше некуда податься.
«Не плачь, — шепнул ей внутренний голос. — Подумай лучше, зачем это сделано. Ты ведь жила на Земле, изучала историю и политику, ты же прекрасно понимаешь, что такие жертвы не приносятся просто так…»