Страница 28 из 53
времена, что к царской власти относились не очень
почтительно. Даже с издевкой. Вот, например, была такая
Голубиная книга - это, говоря по-современному, вроде
вечера вопросов и ответов. Там некий мудрец Давид Иесеевич
терпеливо отвечает на вопросы любознательного Волотамана
Волотамановича. Например: какая рыба царь над всеми
рыбами? Давид Иесеевич отвечает: левиафан. А над всеми
камнями? Алатырь-камень. Над всеми зверями? Лев царствует.
Почему именно лев? Потому что у него хвост колечком.
- Хвост колечком?
- В этом заключалось его решающее преимущество перед
главным соперником - единорогом. Авторы этой замечательной
книги, как видите, подсмеивались над царской властью.
- Да, но я не договорил о Тордуле. Когда он кричит
отцу, что вы-де, правители, продаете титулы за деньги, то
это, знаете, из более поздних времен. Вряд ли такая
коррупция была возможна в древности.
- Почему же? В развитых рабовладельческих государствах,
возьмите хотя бы Древний Рим, подкуп должностных лиц был
распространенным явлением. Римский историк Саллюстий,
например, в сочинении "Югуртинская война" дает
впечатляющую картину разложения и продажности сенатской
олигархии. Известно, что Цицерон добился постановления
сената, усиливающего наказание за подкуп при соискании
магистратур.
12. В ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТОЙ ТОЛПЕ
Во сне боги уводят человека куда хотят. Только что Тордул стоял на высоком корабельном носу и смотрел, как двумя косыми валами убегает, убегает синяя вода от переднего бруса. А проснулся - все та же провонявшая немытыми телами пещера, куда на ночь сгоняли двадцать девятую толпу.
Чадил факел в медном кольце на стене: в темноте рабов не сосчитаешь, не убережешь. Горгий поднялся, разминая затекшее тело, ненароком толкнул Диомеда, храпевшего рядом на соломе. Матрос вскинулся, заругался спросонок.
Подошли к выходу, попросились у стражников. Тот, что с раздвоенной бородой, - сразу в крик, сразу кулак к носу:
- Времени не знаете? А ну, назад!
А тот, что помоложе, сказал зевая:
- Да пусть... Главный велел, чтоб в пещере сырость не разводили.
Фокейцы вышли из пещеры, оборотились спиной к луне, справили нужду. По привычке Горгий посмотрел на звезды - где какая сторона света. На востоке темнели горы, врезаясь скалистыми зубцами в звездное небо. За горами, как знали фокейцы, стояли еще горы, и еще...
- Чего ты уставился в небо? - спросил Диомед, кашляя и сплевывая.
- А ну, давай обратно в пещеру! - заорал бородатый стражник.
Предрассветный ветерок тянул из ущелья, холодил обнаженные тела. Бородатый ткнул Горгия в спину тупым концом копья - не больно, а для порядка, чтобы знал время.
Солома в пещере была набросана везде, а все-таки лучше свое место, належанное. Тут на стене Горгий мелом вел счет дням, а рядом Диомед нарисовал царя Аргантония в непристойном виде, а Павлидия - еще хуже. Умелец он был, Диомед.
Была здесь и трещина в скале, заложенная камнем. Везде человек заводит хозяйство. Вот и Горгий с Диомедом припрятали кое-что в трещине: бронзовую мотыжку, снасть для добывания огня, засохшие куски ячменных лепешек. Еще бронзовый скребочек да кусок сала. Не для еды: по вечерам, после работы, натираются фокейцы салом, потом скребочком снимают его с кожи вместе с грязью - такая была у греков привычка. Конечно, протухшее сало - не то что египетский душистый жир, да что поделаешь...
Горгий лежал без сна. Ночная тоска взяла его за горло - хоть плачь, хоть головой об стенку бейся. Видно, покинули его боги. А может, просто не достигает их взор дальнего края Ойкумены? Сам же испугался этой мысли. Что ж боги - их мало, а нас вон сколько, за каждым разве усмотришь? Боги - им тоже на глаза попасть надо. А как попадешь, если днем под землей и ночью в пещере света белого не видишь?..
Ночные разбойники, бешеные псы - вот кто они, правители Тартесса! Где это видано - обвинить человека в убийстве и ни за что ни про что, без суда, без разбора, затолкать на погибельные рудники... Вот и Диомеда так же: схватили на базаре, пытали, пытали, внутренности отбили - и сюда. Разозлились, что ничего он не рассказал... А вышло, что зря Диомед, горемыка, побои терпел: все равно ведь он, Горгий, оказался на рудниках. Ладно, хоть в одну толпу угодили, встретились...
И еще думал Горгий о том, как не повезло ему: попал в самую середину раздора меж правителей Тартесса. Миликон чем-то там обидел Павлидия, Павлидий велел своим людям убить Миликона... Светозарные дерутся, а простолюдины кровью харкают...
Бежать, бежать отсюда! Лучше подохнуть с голоду в чужих горах, чем здесь, в неволе.
Сладким воспоминанием проплыла перед мысленным взором Астурда. Знать бы, как прядут Мойры нить его судьбы... сведут ли еще с Астурдой...
Стражники заколотили в медную доску, закричали:
- Выходи на работу! Во славу царя Аргантония, на работу!
Вставали рабы, потягивались, разминали наболевшие, плохо отдохнувшие мускулы. Зевали, протирали глаза, отхаркивались, по-разному молились богам, перемежая молитвы проклятиями.
Горгий с Диомедом пожевали припасенные с вечера зеленые веточки - по греческому обычаю, чтобы во рту было свежее. Вышли из пещеры.
Стражники ходили меж рабов, сбивали в полдюжины, чтобы легче было считать. Считали несколько раз в день, делали зарубки на счетных палочках, сбивались, начинали снова пересчитывать двадцать девятую толпу.
Были здесь больше иберы разных племен: цильбицены, карпетаны, илеаты. Были и вовсе дикие, обманом увезенные с далеких Касситерид - рослые, светлобородые, раскрашенные синей глиной. Рабы из тартесских горожан держались в этой пестрой толпе особняком.
Внизу, у ручейка, над кострами кипело варево. Богато живут в Тартессиде, рабам и то варят пищу в медных котлах.
Расселись вокруг котлов по полдюжине. Старшие пошли за ложками. Ложки тоже медные, со знаками двадцать девятой толпы.
Начали хлебать. Что ешь - не разберешь, и дух от варева нехороший. Что где испортится - на рудники везут. Всем известно.
Ели молча, не торопясь, хоть и покрикивали стражники. Торопливая еда силы не дает: заглотаешь по жадности кусок не разжевавши - пропал кусок без толку. Ложками черпали по строгой очереди, макали в варево черствые ячменные лепешки - свежих рабам не давали: не напасешься.