Страница 90 из 147
- Слушай, командир, - спросил Штырь, заметно волнуясь за свое и без того пошатнувшееся здоровье. - Я по жизни простой, мне лекции о моральном облике еще по первой ходке надоели. Если вы весь этот разговор просто так затеяли, чтобы веселее ехать было, - ладно. Верить или не верить - тоже ваше дело. А то, что вы меня так и так живым не отпустите, - знаю.
- А вот это ты зря, - сказал Агафон. - Нельзя обо всех по себе судить. Я не зря тебя спросил, жалеешь ты или нет, что не положил нас, когда мы пустые были. Жалеешь, я по глазам вижу, а начал говорить, что вообще не хотел мочить. Это после того, как мы у тебя трех друганов положили! Не считая Барбоса, которого Элька задушила. Либо эти самые братаны тебе были до бревна, либо ты врешь. И то и другое тебя характеризует фигово. Между прочим, у меня мысль возникла: а не взять ли тебя в команду? Лавровка кончилась, ты прав. Если кто останется на воле и узнает, что "дипломат" захавали, - не простят. И ключиков Элькиных не простят. За ними очень большие люди охотятся, куда покрупнее Фили. Так что если я тебя сейчас отпущу, домой в город не уедешь, даже если я тебе отстегну на автобус. Там тебя мигом повяжут в пучки, а в СИЗО либо сразу удавят, либо опетушат навеки. Братва есть братва, закон суров, а мафия бессмертна. Лучшее, что можешь выбрать, - бомжатник. Пойдешь по пути Алексея Максимовича Пешкова, то бишь Максима Горького, "по Руси", так сказать. Пока не замерзнешь, конечно. Потому что в нашем жестоком мире одному выживать туго. В общем, хотел я предложить тебе вписаться в "Куропатку", но ты сам все испортил. Тормози, Гребешок. Нам не по пути с гражданином Штырем.
Гребешок притормозил, Луза вылез из машины и выпустил Штыря на волю.
- Гуляй, - сказал Агафон в окошко. - И лучше не встречайся со мной, второй раз так хорошо не разойдемся.
- Возможно, - ответил Штырь равнодушно, повернулся спиной к машине и пошел обратно, туда, откуда ехали. Избитый, с простреленной рукой, со спадающими штанами.
- Поехали, - бросил Агафон Гребешку. - А то мне его пристрелить захочется, чтобы не мучился.
Гребешок погнал "девятку", оставляя за собой длинный хвост желто-серой пыли. Фигурка Штыря быстро ужалась в размерах и потерялась в этой туче еще до того, как машина свернула за поворот. Пару километров проехали молча. Агафон чего-то соображал, а Луза даже маленько подремать вздумал.
- Братва, - неожиданно спросил Гребешок, - мы вообще-то куда едем, а?
- Прямо, - отозвался Агафон.
- В Москву, что ли? - ехидно переспросил Гребешок. - Мы знаешь когда туда приедем? Часа в три ночи. С ДПС московской охота покумиться? При пушках и чемодане с баксами, которые, может быть, кстати, и в розыске числятся. Филя Рыжий, по слухам, когда-то банк брал.
- Насчет Фили это точно лажа, - зевнул Агафон, - деньги, конечно, не шибко чистые, но банков он не брал. А вот насчет Москвы у меня тоже сомнение появилось. Сэнсей нас, правда, не в столицу направлял, а в какое-то дачное поселение, но там и на подходах не сахар. Обшмонать могут. Недаром он нас все-таки без пушек отправлял. А теперь и пушки появились, и баксы, за которые, нам, кстати, могут много неприятностей сделать.
- Может, в "Куропатку" вернемся? - спросил Луза.
- Нет, это тоже не выход, - покачал головой Агафон. - Если сегодня Лавровку распотрошили, это вовсе не значит, что за нас завтра не возьмутся. И мы там Сэнсею со свежим нагаром на стволах да еще и с лавровскими баксами на хрен не нужны.
- Не надо было этого Штыря отпускать, - сказал Гребешок. - Его запросто сейчас приберут, и он нас заложит. Просто так, от тоски по маме. Мы и так в лесу наследили. Если жара начнется, на гектар трупятиной потянет. Конечно, и найти могут не сразу, и сообщить не сразу решатся, а опознать, может, не сумеют. Но риск очень большой. В общем, у меня есть предложение. Забыть до завтра о Москве и махнуть на шестьдесят километров в сторону от дороги. И от этого места далеко, и не больно населенное.
- Это куда же? - прищурился Агафон.
- На деревню к бабушке, - хмыкнул Гребешок. - Бабка у меня живет в соседнем районе. Глушь обалдеть какая!
- А ты давно бывал у нее? - спросил Агафон.
- Года три назад, когда еще в милиции работал.
- Ты ей хоть звонил, письма писал? А то, может, она померла давно?
Гребешок пожал плечами и сказал:
- Если бы померла, то небось сообщили бы. Матери хотя бы.
- Ну, хрен с тобой. Вези, Сусанин, на деревню к бабушке...
Гость прибыл
Иванцов с дорогим гостем совершали в это время послеобеденный моцион по дорожкам небольшого парка, разбитого вокруг "Русского вепря": к нему прилетел седовласый, в солидных годах, но совсем еще бодрый человек, на дорогом светлом пиджаке которого в несколько рядов пестрели орденские планки. Виктор Семенович послал на аэродром "Мерседес", принадлежащий "Вепрю" и предназначенный для встречи импортных гостей. Сам встречать не поехал. Не потому, что не хотел, а потому, что гость того не желал. По его мнению, не стоило лишний раз демонстрировать, что гость приехал именно к Иванцову: в шумной рекламе и газетно-телевизионном освещении этот визит не нуждался.
- Благолепие! - втягивая обеими ноздрями насыщенный фитонцидами воздух, произнес гость. - Молодец, молодец, Виктор. Хорошо жизнь обустроил. Вот у меня вроде тоже дачка есть, под Москвой, и тоже лес, а не то. Воздух не тот. Все-таки такой монстр под боком. Травит помаленьку. Страшно подумать, какую огромную уродину выстроили, Москву! Раньше она поуютней была. И чище, много чище была. В центре, как сейчас помню, милиция вовсю следила, чтобы окурки мимо урны не кидали. Да и сами за собой следили. Каждое свое действие с политической точки зрения понимали. Плюнешь не в урну, тут же сам себя оценишь: "Это что же, я на священную землю столицы нашей великой Родины плюю? Ту самую, по которой товарищ Сталин ходит?" Мороз по коже! Врагом народа сам себе кажешься. А сейчас расползлась Москва-матушка, раздрябла, как старуха. Нацепила иноземные побрякушки, обклеилась рекламами, обставилась всякими там "шопами", трехцветную юбку из сундука достала с красными заплатами - и стоит, довольная собой, милостыню просит.